I Can't Forget You (Broken promises)

Бродить по улицам серого дождливого Лондона – удовольствие не для каждого, но тебе в самый раз. Ты любишь дышать этой сыростью, стоя на набережной Темзы на пронизывающем холодном ветру, глядя куда-то в темную бесконечность грязной неприятной на вид воды. Сегодня ты не изменяешь своей привычке прогуливаться вечерами по городу, вне зависимости от погоды, будь то дождь, или солнце. Сегодня, конечно же, моросит дождик, а небо беспросветно затянуто темными тучами без намека на прояснения. Вдалеке поблескивают вспышки молнии, но ты одеваешься, натягивая сверху дождевик, обуваешь калоши и, вооружившись зонтиком, выскальзываешь из комнаты под неодобрительный взгляд соседа – безмозглого британца, который раздражает одним только видом и странной любовью к растениям, постоянно выговаривая тебе за то, что ты закрыл от солнца какую-то зеленую траву, и что прищемил листочки на маленьком кустике. И что не поливаешь их в его отсутствие. И сильно хлопаешь дверями, когда возвращаешься домой среди ночи и шумишь в душевой. Ты только смеешься в ответ, зная, что мог бы поставить этого выскочку на место одним ударом кулака, но с таким прошлым покончено раз и навсегда. Ты дал слово... Ты спешишь к своему любимому месту на набережной, не замечая, что дождь усиливается. Ты только крепче стискиваешь ручку почти бесполезного зонта и упрямо идешь вперед, шлепая по лужам. Низы брюк уже намокают, но тебе нужно покурить. И увидеть грозу оттуда, мрачное небо, пронизанное кратковременными вспышками молний, раскатистым громом над мутной грязно-буроватой водой. Зажигалка чиркает раз за разом, но тебе сложно прикурить из-за ветра и капель, которые прорываются сквозь твою хлипкую защиту от непогоды, когда, наконец, на кончике вспыхивают оранжевые искорки, ты судорожно втягиваешь дым в легкие и, расслабившись немного, выдыхаешь, фиксируя недалеко очередную змейку в небесах. Гремит совсем близко, а ты отрешенно смотришь вдаль, там, где небо сливается с рекой, и думаешь, что вся твоя жизнь так похожа на эту грозу – грязно-бурая, темная, без единого просвета, изредка освещаемая яркими мимолетными вспышками. Нашарив глазами урну, ты выкидываешь туда окурок и удаляешься от реки и направляешься в маленькую кофейню. Холодает, скоро стемнеет, а дождь лишь усиливается. Тебе плевать на простуду, но в заведении ты заказываешь обжигающий американо и где-то с полчаса сидишь, грея заледенелые руки о чашку, медленно потягивая ароматный напиток, чувствуя, как брюки внизу, где их достала непогода, противно липнут к коже. Хочется переодеться в сухое, но ты заказываешь себе латте и закуриваешь. - Бросай... – всплывает в памяти. Ты нервно сглатываешь горькую слюну и откидываешься на спинку диванчика. Вечером в субботу здесь много парочек, кто-то удивленно косится на странного молодого человека, мокрого и взъерошенного, азиатской наружности и с потерянным взглядом, который цепляется за сигарету как за спасательный круг в «настоящее», понимая, что прошлым вечно жить нельзя. Вот только прошлое напоминает о себе даже на расстоянии сотни тысяч километров, разбивая вновь и вновь стену наивного равнодушия и показного спокойствия. Ты снова тяжело тянешь сигаретный дым, забирая никотин в легкие, потому что так ты заставляешь себя дышать. Пусть и вредными смолами, но ты дышишь, уничтожая по полторы пачки в день, убегая от себя, но оставаясь на месте. Даже в другом городе, в другой стране, на другом конце континента все, что тебя окружает, напоминает о нем... Ты уничтожаешь латте и просишь улыбчивого официанта принести тебе кофе по-ирландски, ненароком уточнив, что самого кофе можно и поменьше. Тот понимающе кивает и приносит кофе с алкоголем, который ты медленно потягиваешь, глядя на мостовую, вспоминая те спокойные глаза и тонкие поджатые губы. Ты грустно улыбаешься, ероша волосы на макушке и перебирая тонкие кольца на пальцах. «Сехун, вспоминаешь ли ты меня? Хоть иногда...» *** Ты помнишь тот день, когда вы впервые увидели друг друга. Ты бежал со скоростью света, убегая от полицейских, которые хотели обеспечить тебе прекрасную ночь в камере за нарушение общественного правопорядка. Тебе 16 и ты один из лучших уличных танцоров Сеула, негласный король поппинга и верхнего брейка. Твоя команда часто участвовала в уличных разборках, которые частенько заканчивались порчей городского имущества в виде граффити на стенах. Тогда вы разбили витрину агентства недвижимости. Простая неосторожность – стремянка упала и пробила стекло, на котором планировалось нарисовать картину. Все тут же бросились в рассыпную, не дожидаясь свиста и рева сирены, но тебе не повезло больше всех – ты ломанулся не в ту сторону, а копы, увидев подозрительную фигуру, уносящую ноги, недолго думая, бросились в погоню. Ты уже выдыхался, а те двое ребят не отставали. Дыхание сбивалось, в боку кололо, а сердце колотилось как бешеное. Пролетая через очередной поворот, ты не заметил, как цепкая ладонь ухватила твое предплечье и втащила в темную подворотню, зажимая рукой рот, чтобы ты не кричал от неожиданности. Ты не шевелился, твой спаситель тоже, и только тогда, когда посторонние звуки на улице стихли, хватка ослабла, и ты повернулся, желая разглядеть человека, спасшего тебе задницу. До следующего приключения. Выбеленные короткие волосы, узкие глаза, которые пристально сощурились, разглядывая тебя точно так же, тонкие губы и выражение лица, которое не отражало никаких эмоций и казалось суровым. - Какая неосторожность, – строго сказал он, хмуря темные брови, а ты сглотнул и, изучая аккуратные и правильные черты лица, пытался вспомнить, почему этот парень казался немного знакомым. На улице уже туда-сюда сновали полицейские машины. Ты топтался в нерешительности, не представляя, как выбраться, но незнакомец удивил, снова хватая его за руку и ведя за собой, отодвигая доску от забора и ныряя в дыру. Ты последовал за ним, не выпуская рукав его куртки, чтобы не потеряться в темноте. Он вывернул кисть и ухватил тебя крепче за ладонь холодными тонкими пальцами. Ты вспомнил. Этот паренек сегодня впервые пришел на баттл, но не выступал, а скромно стоял в стороне, внимательно и с интересом глядя на выступления. Его глаза горели таким живым огнем, а рот чуть был приоткрыт. Было видно, что он первый раз был на чем-то подобном. Ты едва поспевал за ним, бежать, взявшись за руки, было неудобно, но отчего-то ты не хотел отпускать его ладонь, а сильнее сжимал пальцы и не отрывал взгляд от светлой макушки. Парень довел его до какого-то дома и, поколебавшись немного, потянул его за собой в подъезд, приложив палец к губам. Он провел его через темную прихожую достаточно большой квартиры, в которой стояла мертвая тишина. - Останешься до утра, - проговорил он, отводя глаза, едва за ними захлопнулась дверь комнаты. - А родители? – тебе было плевать на родителей, потому что этот странный хмурый парень притягивал своей неприступностью. Ты любил все неправильное. - Спят. Будем надеяться, что не увидят, они ко мне не заходят с утра, - манера выражать мысли короткими предложениями тебе откровенно не нравилась. Словно он заставлял ему помогать. - Как тебя зовут? – спросил ты, неосознанно дотрагиваясь до его запястья. - Сехун. О Сехун, - ответил он, а ты вовсю крутил в голове его имя, не заметив, как он краснел. - Ким Чонин. - Давай спать, Ким Чонин, - О снова нахмурил брови, но ты, чуткий до чужих эмоций внезапно понял, что тот смущен до последней степени, от этого и хмурый вид, и немногословность, и внешняя неприступность. Ты завел за ухо выбившуюся длинную прядь светлой челки и кивнул. *** Наутро тебе удалось его разговорить. Родителям вы не попались, и за утренним кофе, мастерски сваренным Сехуном, ты знал о нем все. Ну, или почти все. Ему тоже 16, он тоже из обеспеченной и благородной семьи, но на этом сходство заканчивалось. Ты сбежал из дома в 15, и с тех пор зарабатывал на жизнь танцами самостоятельно, жил по многочисленным знакомым и брал от жизни все, не считая нужным заботиться о завтрашнем дне. Он жил с родителями, прилежно учился в колледже и смиренно слушал указания родителей, каким человеком он должен стать, чтобы не замарать честь семьи. Ты отрастил белоснежные волосы до лопаток, которые так красиво контрастировали с твоей смуглой бронзовой кожей, в ушах пирсинги, а Сехун, мраморно-бледный, зачесывал короткие волосы назад и подумать не мог о лишних проколах, которые родители считали отвратительным. Сехун красивый, аристократично красивый и выглядел взрослее, чем ты, такой притягательный в своей невинности и серьезности. Ты, склонив голову на бок, думал, как бы еще раз напроситься на встречу, а он сам, краснея как рак, попросил взять его в команду. Ты мысленно потирал руки и с напускным равнодушно-пренебрежительным видом кивнул, заявляя об испытательном сроке. Ты узнавал его больше и больше, он шикарно танцевал, но по-прежнему стеснялся. Ты же смотрел в его глаза и понимал, что падал туда, куда не следует. Понимал, что это запретное, но такое притягательное не могло довести до добра. Ты держал дистанцию до последнего, но тогда в клубе, танцуя рядом с ним, заслонки сорвало у обоих, когда ты прижимал его к холодному кафелю грязного туалета и терзал тонкие вишневые губы. А он постанывал и забрасывал ногу тебе на талию, заставляя вжиматься сильнее и не нежничать, потому что возбуждение, подогреваемое бессчетным количеством алкоголя, распаляло сильнее. Тогда, почувствовав всю сладость этого момента внутреннего единения, вы начали встречаться, не рискнув шагнуть чуть дальше, решив, что успеется. В Сехуне всегда жила та частичка бунтарства и отрицания, которую ты смог вытащить наружу, перво-наперво, запретив зализывать волосы «как полный придурок». Они лежали теперь в аккуратном небрежном беспорядке, он ушел из дома к тебе на съемную квартиру, больше не появляясь на занятиях. Ты много раз спрашивал себя, правильно ли то, что творится между вами, но ответов не находил, ровно как и смысла искать эти ответы. Тебя трясло от простой близости с ним, ты мог бесконечно долго смотреть на его улыбку. Теперь Сехун много улыбался, и ты улыбался вместе с ним, постепенно растворяясь в нем, как сахар в горячем чае. Ты любил... Любил искренне, отчаянно и без оглядки на других, не стесняясь прижимать его к себе, целовать и говорить то, что чувствовал громко, вызывая неодобрительные взгляды и яркий румянец на щеках О. Ты летал в его ладонях, падая вместе с ним в порок глубже и глубже. Тебя терзало, что своей испачканной душой ты мараешь его душу и заставляешь тонуть в черноте разврата и похоти, забывая, что такое настоящая любовь. Но один хмурый взгляд из-под длинных ресниц и тихое «люблю», заставляло тебя забывать обо всем, кроме сладких губ, покрытых трещинками и маленькими ранками. Слизывая алые капельки крови и чувствуя на языке легкий привкус металла, тебе казалось, что заключаешь контракт с самим дьяволом, поклявшись на крови любить до невозможности, до сломанных рамок условностей и приличий. Любить по-настоящему, отдавая себя без остатка разрывающему на куски чувству, когда под ребрами больно ноет, а дыхание перехватывает, и из груди вырываются непроизвольные протяжные стоны. После очередного уличного баттла вы, смеясь, убегали от копов. Настроение было на высоте, идти домой абсолютно не хотелось, поэтому, перемахнув через ограду закрытого уже парка аттракционов, вы громко хохоча неслись к небольшому пруду, вспоминая и обсуждая лучшие моменты баттла. В какой-то миг тебя переклинило и ты, включив музыку на мобильном, начал танцевать, неторопливо покачивая бедрами в такт музыке и пошло улыбаясь, притянув к себе Сехуна за талию. Он улыбнулся краешком губ, положил руку тебе на плечо, второй притянул за шею, соприкасаясь лбами и заглядывая в глаза. Тебе невероятно хорошо, на двоих воздуха мало, тела плотно соприкасаются, словно их со всех сторон окружает толпа. Но хотелось теснее, ближе, больше. Плавные покачивания бедрами перешли в откровенные фрикции, Сехун выгибался волной, задевая пахом твою заметно выпирающую эрекцию. Но слишком рано. Хотелось еще немного «поиграть». Ты чувственно извивался, как настоящая блядь у шеста, а Сехун тяжело дышал, но продолжал плавно двигаться. Одежда мешала, ты расстегивал рубашку, заставляя Сехуна жадно водить руками по обнаженной груди. Не выдержав, ты прильнул его к губам, втягивая в чувственный поцелуй. Проникновенный голос Атсуши Сакурая заводил, раскаляя воздух между ними до невероятной температуры. - Танцуй так только со мной, - шепнул Сехун, закусывая кожу под ухом, оставляя наливающийся алым след. – Ты мой, - повторял он, судорожно прижимая тебя к себе, а ты улыбался. «Под серебристыми небесами, обнявшиеся влюблённые, Мы улыбаемся и парим в воздухе, танцуя вдвоем». Вы смеялись над словами, и ты, наклонившись близко-близко, прошептал: - Домой. Войдя в квартиру, вы тут же последовали в спальню, бросая рядом с собой пакетик со смазкой и презервативами из аптеки. Ты помогал ему избавляться от одежды, чувствуя, что стягивал последнее «чистое», что осталось в Сехуне... Нет... Курить он так и не начал и неодобрительно косился в твою сторону, завидя сигарету. Ты бросил ради него, просто потому, что он попросил. Отзывчивое тело двигалось навстречу твоим губам и рукам, ты чувствовал опаляющий жар, чувствовал бешеную страсть. Тогда над вами царили одержимость, похоть и желание обладать чужим телом, неразрывно быть вместе и только так. Ты стонал, чувствуя узость растянутого любовника, ты почти ненавидел себя за то, что делал, но оправдывался тем, что за настоящую любовь приходится платить, пускай, падая во мрак и грех. Он хватал сухими губами воздух, прогнувшись дугой, широко распахнув свои глаза. Темные зрачки не отражали ничего кроме бешеного экстаза. И только наутро ты понял, что одной только ночи мало. Вы лежали, обнявшись, ты прижимал его к себе за поясницу, поглаживая маленькие металлические сережки на ямочках, вспоминая, как прекрасно они смотрелись под тобой, когда ты ставил его на колени, чтобы подарить новую гамму наслаждения и мазохистской боли. А он обводил контур твоей тату, повторяющей дугу тазовой косточки, которая гласила: «I'll bend better than break down». Ему нравился твой жизненный девиз, он продолжал целовать бронзовую кожу, а ты утопал в нежности, разморенный и сонный, но счастливый до одури. Влюбленные дураки, которым жизнь казалась чем-то мимо проходящим. *** - Ты заставил утонуть меня в этом днище, думая, что будет легко выплыть обратно? Ты вздрагиваешь и, открывая глаза, понимаешь, что О рядом нет, а ты по-прежнему сидишь в кофейне, пугая посетителей и потягивая уже восьмую по счету кружку кофе. Тебе больно, а вина начинает снова накидывать аркан на твое горло, пытаясь задушить. *** Тебя отыскал отец, чтобы сказать, что мать тяжело больна. Ни слова не сказав Сехуну, ты тут же помчался в давно не родной дом. Тебя приняли обратно, но тебе было стыдно, потому что на почве нервных стрессов и безуспешных попыток выйти с тобой на контакт, ее поразил инсульт. Тебе пришлось пообещать, что с прошлой жизнью уличного танцора покончено. Ты и сам понимал, что долго не протанцуешь, тебе 18, и все-таки приходится задумываться о будущем, не желая постоянно ютиться в крохотной квартирке. Хотелось не считать деньги, отложенные на покупку продуктов и новой формы, потому что надо соответствовать званию короля улиц как умением танцевать, так и внешне. Хотелось элементарно баловать любимого вкусностями или незначительными презентами. Ты думал, что О последует за тобой, куда бы ты не пошел, но внезапно натолкнулся на глухую стену, предложив уехать учиться в Лондонский университет вместе с ним и начать новую жизнь. Эти упрямые карие глаза угрюмо смотрели на тебя неодобрительно, подмечая новую короткую стрижку и выкрашенные в каштановый цвет волосы. Ты, не зная, что сказать, ерошил волосы и отводил взгляд. - Я думал, ты любишь меня. - Люблю, и меня все устраивает. Ты хрустел костяшками, медленно закипая, но Сехун продолжал втаптывать тебя в пол, чеканя слова. - Я не хочу возвращаться к долбанным рамкам. Я свободен, и мне это нравится. Я сам выбрал эту судьбу, но идти за тобой туда, где мне отрежут крылья, снова, я не желаю. Ты стоял и думал, что сам виноват, вырастив в Сехуне этого бунтаря, но семья... Она вязала тебя по рукам и ногам. Мама... Ты тяжело вздохнул, чувствуя, как горло сжимает спазм. - Значит... - Все кончено, Чонин. *** Ты медленно бредешь домой, не чувствуя холода и пронизывающего ветра. Дождь закончился, но город готовился к ночи, и улицы затягивало молочно-белым туманом. Ты идешь и, теребя фильтр очередной сигареты, думаешь, что вся твоя жизнь – цепочка нарушенных обещаний, от наивного и детского родителям «быть послушным мальчиком», до самому себе тогда, когда он стоял в аэропорту, готовясь шагнуть в новую жизнь, «забыть Сехуна». Обещание быть верному своим принципам, обещание бросить курить, обещание оставить прошлую жизнь и отказаться от «ненормальной любви к этому белобрысому»... Все они сломаны и растоптаны, рассыпаны и стерты сигаретным пеплом. Ты ковыряешься в своих ранах на сердце грязными руками, мечтая, что они когда-нибудь сожрут тебя совсем, а просто оставить зарастать их ты не можешь. Ты не можешь отказаться от садизма над самим собой. Ты понимаешь, что Сехун в итоге – единственный. Поначалу ты винил его, был обижен и чувствовал себя преданным, но сейчас, ты думаешь, что тот был прав. Куда лучше уважать себя, чем прогибаться и унижаться, и ненавидеть себя за проявленные слабости. Ты вспоминаешь то разочарование, которое отражалось в его глазах в тот вечер, и из горла вырывается болезненный хрип, и ты давишься дымом и кашляешь. Он надеялся, что и ты будешь непреклонным. Но ты просто ушел, громко хлопнув хлипкой дверью, оставляя Сехуна в маленькой квартирке, возвращаясь в дом родителей. Сейчас бы ты променял все только ради того, чтобы сказать «прости». Воспоминания давят, хоть мать и убеждала его, что боль уйдет, это лишь временно. Полтора года ты каждый день гуляешь по улицам ночного Лондона, изматывая себя, чтобы тот остаток ночи, когда ты без сил упадешь на кровать, не видеть сны, в котором Сехун был частым гостем. Они просто не знают, что такое терять любимого человека. Ты вглядываешься в темное небо, на котором облака занавесили тысячи звезд, не давая ни единой лучами пробиться сквозь плотную завесу. Ты думаешь, вспоминает ли Сехун тебя, продолжает ли танцевать, воюя за звание короля улиц, или... Ты не хочешь думать о плохом, но слезы выступают на глазах. Судорожно подкуриваешь. Сам себя ненавидишь за это, но сейчас нужно дышать. Горло обжигает дым, а по легким расползается иллюзорная теплота спокойствия. То, что ты испытываешь, разрывает тебя. Ты слишком сильно любишь, чтобы просто так взять и отпустить. Любовь, которая никогда не иссякнет – твой вечный крест и путь к погибели. Ты атеист, но молишься, поднимая глаза к темным небесам. - Отпусти, - шепчешь ты, наплевав, что выглядишь более чем жалко. Но лучше уж никак, чем тонуть в своих кошмарах, увязая в терзаниях и опутывая руки терновыми ветвями своей одержимости. Возвращаться в общежитие, которое за полтора года так и не стало домом, до тошноты противно. Сколько времени прошло, как ты ушел? Ты не считал, кажется, что целую вечность, хотя всего-то часов 6 бесполезных шляний и самокопания. На этаже какой-то странный шум, в коридоре около вашей двери три чемодана, а из комнаты доносится недовольное бурчание британца. Ты слышишь очень хреновый английский и обрывок фразы «...так что я живу теперь здесь». Ты пару секунд стоишь в ступоре, но остаешься в коридоре еще ненадолго, как раз провожая удивленным взглядом соседа, который прижимает к груди горшки со своей треклятой травой и, одаривая тебя ненавидящим взглядом, бурчит что-то про «наглых азиатов». Ты качаешь головой и направляешься в комнату, гадая, что же такое случилось, что комендант решил резко устроить переселение народов посреди ночи, перебудив пол общаги. - И где ты шлялся? – ты слышишь знакомый до дрожи в коленях родной голос и неверяще пялишься заплаканными глазами на повзрослевшего и возмужавшего Сехуна. Ты больно кусаешь себя за руку, но он не пропадает, а только буравит и сурово сверкает своими глазами. Ты делаешь пару неуверенных шагов вперед, а затем бросаешься к нему и опускаешься на пол, обнимая колени и утыкаясь в них носом, пряча слезы. Ты шепчешь «прости, прости, прости...», как тебе кажется тысячу, миллионы раз, пока Сехун ошарашен такой реакцией, но осторожно начинает поглаживать тебя по волосам. Он опускается рядом и заставляет поднять слезящиеся глаза. Он уже ласково смотрит, повторяя пальцами черты твоего лица, словно вспоминая, а затем отчаянно целует, показывая, как же скучал, а ты цепляешься за ворот его блейзера и наконец-то ровно выдыхаешь, улыбаясь как сумасшедший. Ты клянешься себе, что это будет последнее нарушенное обещание отказаться любить. Ты начинаешь новую страницу своей жизни, выкидывая запрятанные по всей комнате пачки сигарет, потому что глоток твоего воздуха сидит на соседней кровати и болтает ногами, задумчиво уставившись в окно. Обещание любить его ты не нарушишь никогда.