Avalanches

Колеса кареты выбивают по мостовой легкий перестук, вторя копытам лошадей. Экипаж несется по улицам замершей, погрузившейся в сон Вены бесшумной тенью, и только фонарь, качающийся в такт движению на передке, разбавляет ночь своим мягким светом. Желтые лучи, будто ручьи талой воды весной, прорезают пространство, освещая танец снежинок. Снег укутывает город, и его большие белые хлопья словно приносят на своих обманчиво мягких иглах капли тишины и покоя. И эта тишина, это умиротворение затапливает неудержимым потоком белые улицы, поднимаясь к низким черепичным крышам домов, к куполам церквей и часовен, к шпилям императорской резиденции, укутывая Вену и ее жителей. У многих подобная погода не вызывает восторга. Такая священная, святая тишина давит на прогнившие души столичных людей, вызывая чувство зыбкости сущего, неясную тревогу, которая ядом начинает течь по венам. Все инстинкты кричат, что подобное затишье приносит за собой бурю и боль, она противна крысиной человеческой сущности, поэтому нигде нельзя встретить открытых ставен, ни в одном окне не горит одиноко свеча. Страх. Снег, холод и страх господствуют сейчас в городе, загоняя даже самых ретивых гуляк по домам. И поэтому такой дикостью кажется скользящий по улицам экипаж и так жутко и хрипло дышат лошади, выпуская в полный белых хлопьев морозный воздух пар от горячего адского дыхания. Так жутко постукивают подковы на копытах по старым камням, так пронзительно поскрипывают колеса. Но даже эти звуки не пробиваются сквозь пелену молчания. Антонио Сальери не боится холода, как не боится и тишины. Наоборот, он любит ее, он сам как ее часть, отстраненный и холодный в своей молчаливой задумчивости. Мужчина ровно сидит на своем месте, и, кажется, прислушивается к чему-то. Быть может, к музыке, звучащей у него в голове и просящейся нотами на лист. Быть может к тому, как тихо ложится снег на крышу экипажа. А быть может и к той мелодии, что выписывает сама зима легкими штрихами и мазками, к той, которая звучит меж улиц, отбиваясь от старых стен домов с осыпавшейся штукатуркой, к той, которую дано слышать не каждому. Моцарт ее слышит. Слышит эту песнь Холода и Тишины. Поэтому в его окне горит свеча. Как маяк во тьме. Как светлячок в темной чаще леса. Как последний оплот тепла в этой снежной пелене. Карета останавливается напротив ветхого старого дома. Его уже ждут. Антонио привычно морщится, видя, в каких условиях приходится жить Гению. Гений… Ядовитая усмешка змеится по его полным губам, прогоняя прочь задумчивость и некую мечтательность с изящных черт лица и из черных глаз. И неожиданно словно проходит наваждение, и невольно начинаешь задаваться вопросом: А что же делает герр Сальери – закадычный враг и непримиримый противник Вольфганга Амадея Моцарта – здесь, у его квартиры, да еще и в столь поздний час. Час, когда люди прячутся по своим углам, и случаются настоящие чудеса. Мужчина грациозно выбирается из экипажа, делая знак рукой вознице оставаться на своем месте, а сам, мягко ступая по белому покрывалу, идет к черному входу, и снег ложится на его гладкие черные волосы мерцающей паутиной. Будь здесь сейчас сторонний наблюдатель, он бы отметил, с каким ожиданием и какой настороженностью большого хищного зверя остановился статный силуэт у двери. Как этот силуэт осветился мягким светом из отворившегося проема, и золото свечи смешалось с яростной голубизной зимней стужи. Как выбежал навстречу силуэту еще один – изящный и хрупкий – останавливаясь несколько поодаль, прекрасный в своей практически осязаемой боязливости. Но здесь никого не было, и только белая пелена была всему свидетелем, между тем надежно укрывая этих двоих в своих холодных и мягких объятьях. - Ах, это снова Вы… - Моцарт прижал тонкие руки к груди, все еще не спеша подходить ближе. – Только лишь Вы… Я ждал. Вы снова явились ко мне, зная, что метель заметет Ваши следы. - А Вы снова, мой дорогой Вольфганг, выбежали на холод в легком камзоле, - Сальери качает головой, делая шаг вперед и повязывая на тонкой шее Амадея свой шейный платок. И кажется, что не легкий шелк скользит по белоснежной коже, а грубый холодный металл смыкается на ней крепким ошейником… Гений робеет еще больше, дрожа как осиновый лист, смотрит снизу вверх своими медовыми глазами, а затем обессиленно жмурится, поддаваясь ближе, прижимаясь крепче к широкому теплому плечу и проигрывая снова и в который раз, сдаваясь на милость победителю. - Ах зачем же, зачем же Вы приходите ко мне, герр Сальери… Зачем мучаете меня этим диссонансом: высокомерной неприязнью при дворе и этой заботой здесь, сейчас, когда никто нас не видит… Зачем так поступаете со мной, играясь как с глупым мотыльком, что бездумно летит на убийственный свет фонаря, затем опаляя себе крылья и падая в черную бездну… - Право же, мой солнечный Амадей, разве это так важно сейчас, когда мы, как Вы верно изволили заметить, одни, и ни одна живая душа не знает и не узнает никогда, что мы были здесь, вдвоем… Снег и тьма надежно укроют нас от всевидящего взора высшего света. Не робейте же, Моцарт, ночь не так бесконечна, как бы мне того хотелось. Забудьте обо всем, отриньте сомнения и танцуйте, танцуйте… Мой мотылек. Летите на мой огонь, рискуя обжечь свои изящные крылья… Сальери шепчет низко и жарко, и бархатный голос вонзается его собеседнику и невольному пленнику в самое сердце, раня до крови и оставляя там свою частичку, чтобы она болела и ныла, не давая забыть. Музыка Зимы и Тишины, все это время звеневшая вокруг мужчин и доступная только лишь им, становится громче, заполняя все пространство вокруг. А они вальсируют. По темному дворику, укрываемые снегом. Вальсируют, позабыв обо всем на свете, крепко прижавшись друг к другу. И кажется, что никто и ничто не может разлучить их, а во всем мире нет двух, более родственных душ, чем они сейчас. Гармония в их движениях, гармония в сердцах. И все так щемяще правильно, что перехватывает дыхание, и легкий стон рвется с губ. Амадей знает, что вскоре его Маэстро вновь уйдет. Что он будет уходить всегда, и нет надежды на то, что он хоть раз останется. Не здесь и не сейчас. Слишком рано. Но он верит. И надежда всегда будет жить в его сердце, светить маяком в ночи. А в этот момент Сальери склоняет голову в прощальном поклоне, и Вольфганг, приподнявшись на носочки, касается губами черных прядей, привычно заставляя скулы капельмейстера вспыхивать едва уловимым румянцем смущения. Они безмолвно прощаются, и снежная мгла привычно поглощает высокий силуэт, а в руке Моцарта трепещет на легком ветерке нежный шелк платка. На город снова падает тишина, ведь те единственные двое, которые могли сыграть ее мелодию, встретятся вновь только завтра ночью…