Anonymous / Аноним

Никто не ожидал от короля Иосэфа подобного хода, но до Джерарда доходили весьма правдивые слухи о том, что он заставил слуг Мариэтты собрать все необходимые вещи и отвезти её в Тюильри. Кажется, в начавшейся предсмертной агонии у коронованного монарха начали появляться проблески сожаления или, возможно, даже понимания, что же он натворил своей безрассудной жаждой безграничной власти. Но также это могло быть просто красивым ходом, который ему посоветовали предпринять, чтобы доказать, насколько он заботливый и волнующийся супруг. Но и это не спасло короля от того, что он, оставшийся в Лувре, был схвачен и препровождён в особую тюрьму для знатных особ. Всё же люди, вдохнувшие воздух революции и мятежности, ещё не распробовали его до конца и не позволяли себе чрезмерных выпадов в сторону монарха. Кортеж печали, в котором Иосэфа везли до тюрьмы, сопровождала многосотенная волнующаяся толпа. Люди, не переставая, гневно выкрикивали все невыполненные королём требования, жаловались на голод и то, что задача монарха — заботиться о своём народе, а не тратить казну страны на поддержку военных действий в далёкой молодой Америке. Спустя несколько дней все обитатели поместья Джерарда Артура Уэя завтракали в какой-то траурной и напряжённой тишине. Взгляд Фрэнка, как и взгляд Маргарет, неотрывно с тревогой следили за хозяином дома, за его резкими нервными движениями, когда он намазывал булочку маслом, за колкими вздохами, не упуская из вида общее его состояние: посеревшую кожу лица и глубокие тени под глазами. Это выглядело так странно для обычно цветущего и излучающего силу очарования Джерарда, что приводило в уныние. Луиза завтракала слишком отстранённо и задумчиво. С раннего утра она будто не находилась здесь целиком, витая в своих мыслях, но никто не решался завести с ней разговор сейчас — все и так балансировали на пределе своих душевных возможностей. Маргарет всеми своими силами, бросая на это каждую крупицу своего женского очарования, старалась сохранить в доме мирную и уютную атмосферу, но то и дело приходящие из Парижа новости встряхивали и её, заставляя волноваться обо всех них. Тишину нарушало лишь тиканье старинных механических часов на стене да звяканье ложечки в руке Поля о стенки фарфоровой чашки. Он старался держаться молодцом, но и на пожилого мужчину легла неуловимая печать растерянности. Никто не понимал, что же будет дальше и как со всем справляться. И хотя волнения пока расходились пожаром преимущественно по улицам Парижа, там, на окраинах, уже начали громить некоторые богатые дома приближённых ко двору людей. Никто не мог бы сказать с уверенностью, когда толпа поймёт, что преград нет, и войдёт во вкус с той особой весёлой жестокостью, что свойственна любому стаду в момент ощущения единства со своей древней дикой сутью. С самыми тёмными основами подсознания, которые разливают по телу сладкое наваждение всемогущества и призывают крушить и уничтожать всё на своём пути, прикрываясь великой целью благородной мести. Месть всегда проигрышна и несёт в себе только боль и разочарование. Она не избавит от печали и ничего не поменяет в прошлом. Месть лишь помножит страдания и увеличит вес камня, что в итоге утянет душу человека на самое дно. Месть — это то, что никогда не принесёт ни покоя, ни удовлетворения. Это лишь огромный эфемерный мираж, возникающий в бесконечной пустыне жизни. — Я хочу поехать в Тюильри, проведать королеву, — вдруг тихо и уверенно сказал Джерард, опустив глаза к чашке с чёрным кофе. Сложно передать словами, насколько резко изменилась атмосфера в столовой за считанные секунды. Она буквально встала на дыбы, потому что Луиза встрепенулась, словно вынырнув из сна, а Фрэнк вскочил со своего стула и, комкая в руках кружевную тканевую салфетку, прошептал: — Только через мой труп… — Жерар, милый, — начала было отговаривать хозяина Маргарет, избрав для этого самый ласковый тон, видя, насколько все накручены и взволнованы, но её прервал Поль: — Прошу простить, но позвольте напомнить, сегодня двенадцатое июня, и именно в этот день баронесса фон Трир собиралась покинуть своё поместье, чтобы отбыть к берегам Англии. Не вы ли собирались поехать к ней, чтобы отвезти мадемуазель Луизу и попрощаться? Поль не мог знать, но простым своим замечанием и спокойным голосом разрядил накалившуюся атмосферу между двумя мужчинами, повисшую над столом, словно грозовая туча. Их колючие взгляды помягчели, и оба поняли, что выяснения отношений откладываются на неопределённый срок. Это устраивало обоих. — Благодарю за напоминание, Поль, — ответил Джерард, допивая свой напиток в три глотка. — Это очень своевременно. Всё так закрутилось, что её отъезд совершенно выпал у меня из головы… Тогда попрошу вас подготовить экипаж, чтобы мы смогли все вместе отправиться к Шарлотте. Мы и правда не должны задерживать её планы. Лулу, дитя моё, — он посмотрел на вновь замершую, словно фарфоровая статуэтка, девочку, — у нас ещё достаточно времени, но прошу тебя собраться и быть готовой через пару часов. Маргарет поможет тебе со всем. Фрэнк застал наставника в его же комнате позже, когда Джерард торопливо одевался для поездки. Уже готовый, причёсанный, гладко выбритый и пахнущий свежестью, Фрэнк закрыл дверь своей спиной и щёлкнул замком, провернув ключ. Он буквально запер их наедине, и Джерард, волей-неволей отвлекаясь от завязывания шейного платка у зеркала, повернул к нему голову и оперся руками о комод. Фрэнк шёл к нему, не отрывая взгляда, словно кошка, гипнотизирующая понравившуюся жертву-птаху: медленно, бесшумно и очень напряжённо. Он словно боялся, что Джерард растает, изойдёт туманом, мороком, и окажется, что Фрэнк один в его покоях. Он боялся до дрожи, и хоть никогда не озвучивал своих страхов, всё, что он страшился потерять — находилось перед ним сейчас и было для него поистине всем. Всеми радостями и печалями, безграничной болью и наслаждением. Он чувствовал свою обжигающую любовь к Джерарду так сильно, что она превращала его нутро в пепел, а кровь заставляла горячеть и всё быстрее бегать по венам. Никогда, ни за что на свете он не согласился бы потерять то, что стало его смыслом, его сутью. Он подошёл к Джерарду очень близко и некоторое время просто смотрел в его глаза, что затягивали, подобно болотной трясине. Наконец, Фрэнк не выдержал, и, за мгновение сокращая расстояние между ними, запустил свою ладонь по шее и щеке Джерарда. Хозяина этого дома, своего наставника, который, словно уставший уличный кот, подался на тепло его ладони всем лицом, телом, прикрыв глаза. Фрэнк не мог долго терпеть этого, потянулся вперёд, жадно пробуя пересохшие губы Джерарда, сминая другой рукой недозавязанный шейный платок. Он впился в его приоткрытый рот, затягивая в поцелуй, словно доказывая им обоим, что они живы. Еле слышный стон просочился из глубины горла Джерарда, и Фрэнк обомлел, понимая, что глаза под его ресницами становятся непозволительно влажными. Джерард принимал его чувства открыто и увлечённо, он позволял ему всё, чего бы тот ни захотел, и это сводило Фрэнка с ума. Ведь совсем недавно, недавно настолько, что болело сердце, наставник и не смотрел на него как-то иначе, как на своего ученика и помощника. А сейчас, едва Джерард прохладными пальцами пробрался под его жакет и притянул Фрэнка к себе за поясницу, словно показывая, что ему более, чем не всё равно, Фрэнк удовлетворённо отстранился, соединяя их лбы: свой, пылающий и обжигающе-горячий, и прохладный — Джерарда. Он часто и поверхностно дышал, разглаживая большим пальцем едва заметные паутинки морщинок возле любимых поалевших губ, и Джерард не смел противиться этому. Его кожа, невозможно нежная, казалась Фрэнку тонкой и бледной. Фрэнк мечтал покрыть поцелуями её всю, лишь бы вернуть здоровый розоватый оттенок и былое внутреннее свечение. Наставник искренне любил его в ответ, и хотя слишком вымотался эмоционально за последние дни, поблёк от груза переживаний, он всё же не отдалялся от него совсем. — Мальчик мой? — негромко проговорил Джерард, когда молчание затянулось, а им нужно было ехать. — Прошу вас только об одном, — прошептал Фрэнк, едва смог совладать с языком. — Никогда… Слышите меня? Никогда не решайте больше ничего за моей спиной. Я молю вас, Джерард… Я не вынесу этого. Я никогда не буду мешать вашим планам или решениям, я поддержу вас в любом начинании. Но в ответ прошу вас — всё, что бы вы ни задумали, делайте вместе со мной. Я сойду с ума, если останусь один снова. Доверьтесь мне, Джерард. Только рядом с вами я силён и способен на что угодно. Не оставляйте меня больше, не делайте мне больно… Ответом ему послужила цепкая хватка пальцев на затылке и короткие, безумно нежные касания губами — губ, щёк, прикрытых век и кончика носа. Джерард словно извинялся и принимал его просьбу, и Фрэнку хватило этого. Более того, он считал, что такой ответ лучше слов. Честнее слов. — Прости меня, душа моя, — прошептал Джерард, вглядываясь в глаза Фрэнка, словно стараясь увидеть что-то в тенях под его ресницами. — Прости меня… Но сейчас мне нужно закончить с одеждой и спуститься вниз. Мы должны ехать, иначе опоздаем к Шарлотте. — Я помогу вам, — едва заметно улыбнулся Фрэнк. **** Экипаж подъезжал к поместью баронессы, когда начинало смеркаться. В сумерках, когда небо ещё слишком светлое, но уже набирающее в себя всё больше розовых и бордовых закатных тонов, громко тренькали цикады и начинали свой концерт сверчки. Вечер казался очень умиротворённым, если бы не беготня на первом этаже, мелькавшая тенями в отсветах окон. Гостей не встретили, но те и не рассчитывали на встречу — обитателей поместья можно было понять. До отъезда оставались считанные часы, а они, как известно, самые суетливые и заполненные сборами. Всю дорогу Джерард снова и снова вспоминал их последний случившийся перед самым отъездом разговор с Луизой. Когда он, одетый с помощью Фрэнка и пьяный и разгорячённый от его рук и поцелуев, зашёл в её покои, девочка сидела посреди просторной комнаты на заправленной кровати под балдахином и выглядела не иначе, как забытая в спешке, ненужная никому кукла. Это охладило его состояние не хуже ведра ледяной воды, опрокинутой на голову жарким летним днём. Перед ребёнком на полу был весь её скромный багаж в количестве двух сундучков и тройки шляпных коробок. Смешно для наследницы французского престола. Но эта юная мадемуазель была очень скромна и не нуждалась в большем. Ей требовались несколько другие вещи, которые не уложишь аккуратно в столь небольшое пространство… и Джерард искренне надеялся, что Шарлотта, несмотря на свою внешнюю холодность, сможет их ей дать. Возможно, тогда сердце этой девочки, волею судьбы попавшей в круговерть вокруг трона её матери, сможет оттаять, расцвести нежностью и жить счастливо и спокойно, не оглядываясь на прошлое. Он украдкой молился об этом по ночам. — Лулу? Дитя моё, ты готова? — негромко спросил он, вырывая одетую к дороге девочку из задумчивости, в которой его визит остался незамеченным. Луиза моргнула и тут же соскочила с кровати, оправляя длинную дорожную юбку. — Месье Джерард, — она едва склонила голову, но тот успел заметить влажный блеск её глаз и собранные к переносице тёмные чёрточки бровей. — Я… ох… — она не выдержала и, закрыв лицо руками, тихо расплакалась. Джерард подошёл к ней, не мешкая. Он, не любивший и не понимавший детей. Он, рассуждавший обо всём довольно цинично, не медля обнял худенькие плечи девочки и гладил её светлые, точно у ангела со старинных фресок, мягкие волосы. Он и сам бы не решился предположить, в какой же именно момент пребывания Луизы в его поместье так сильно изменил свои взгляды и отношение. — Тише, малышка Лулу… Тише, маленькая принцесса. Я обещаю тебе, всё будет хорошо. У тебя, моя дорогая, всё будет только хорошо, а потом ещё и ещё лучше, и ты не успеешь понять, как станешь настолько счастлива, что забудешь обо всех прежних заботах и печалях, — почти шептал он, прижимая к себе чуть подрагивающую от тихого плача девочку. — Но… месье Джерард, — сумела сказать Луиза между почти беззвучными всхлипами. — Я не хочу уезжать… Я так полюбила вас! И Марго, и Фрэнка, и дядюшку Поля… И мама… Она хоть и не со мной, но всё же где-то рядом, я чувствую. А если я уеду с мадам Шарлоттой в Англию… Это так далеко! Между нами будет целый пролив! Когда же мы встретимся вновь? И встретимся ли вообще? Джерард молчал, прижимая Луизу к себе и не переставая гладить её волосы своей тонкой рукой. Такие точные, важные вопросы для её десяти лет. Столько печали и волнений вместо смеха, игры в салочки с фрейлинами в розовом саду и совершенно беззаботной жизни до самого её замужества, а возможно, даже и после. Он не знал, что ответить, и только шептал, как заведённый: «Всё будет хорошо, моя Луиза, просто поверь мне. Всё обязательно устроится самым лучшим образом…» — Месье Джерард, — вздохнув и вытерев слёзы кулачками, Луиза посмотрела на него чуть покрасневшими, но от этого ещё более чистыми, словно горные озёра, голубыми глазами. — С мамой всё будет хорошо? Я понимаю, что не могу остаться, и знаю, как сильно она любит меня. Но я боюсь за неё, а по ночам мне порой снятся страшные нехорошие сны. Я очень переживаю… — Крошка Лулу, — улыбнулся Джерард, пытаясь унять торопливый стук сердца. Сейчас он должен был сыграть лучше всех тех раз, которые он играл, чтобы очаровать кого-либо и увлечь в свою постель. Сейчас его зритель был самым важным и требовательным. Сейчас он собирался раз и навсегда меткими словами успокоить это мечущееся детское сердце. И пусть каждое его слово будет отвратительной ложью… Это его выбор и его груз, за который он ответит перед Его ликом в своё время. Он сделает это, ведь Луиза… Она не виновата ни в чём. Она не должна видеть по ночам плохих снов. Джерард мягко приподнял голову девочки за подбородок, заставляя смотреть на него, а другой рукой вытер ещё влажные от слёз щёки, нежно улыбаясь. — Твой милый нос покраснел и припух, и от этого всё твое лицо похоже на милое личико лесных эльфов, — сказал он, наблюдая, как глаза Луизы расширяются. — Лесных эльфов? — с недоумением переспросила она. — О, это волшебные существа, наподобие фей, из сказок народов Норвегии. В своё время я прочитал множество интереснейших книг, скажу тебе, но только в одной из них упоминались славные лесные эльфы. Там даже гравюра была, премилая, словно с тебя писали! — подмигнул он, снова проводя по светлым волнистым волосам. — Они очень смелые и храбрые, эти лесные эльфы. Они с улыбкой преодолевают все преграды на пути к доброй цели и никогда не сдаются, как и твоя мама. Поверь мне, малышка Лулу, твоя мама — она точь в точь королева лесных эльфов. Просто помни об этом. Эта женщина никогда не сдастся. Она любит тебя всей душой и сделает всё для того, чтобы ты была счастлива. С ней всё будет в порядке, вот увидишь. Просто помни, что она — королева. И никогда не забывай, что ты — принцесса. А лесные эльфы, несмотря на свою хрупкость и малый размер, очень смелые и добрые существа. Им некогда грустить и некогда печалиться, потому что внутри у них, вот тут, — Джерард приложил одну руку к своей груди, а вторую — пониже ключиц Луизы, — горит ровный и чистый огонь, от которого могут согреться все, кому плохо или больно. Не забывай об этом и не печалься, милая. Все мы очень полюбили тебя и будем скучать. Но я пообещаю тебе, что позже, когда всё успокоится, мы обязательно приедем навестить тебя и мадам Шарлотту в вашем новом доме. Некоторое время Луиза молчала, словно обдумывая сказанное. Она будто и смотрела на Джерарда, но словно не вполне видела его. А чуть погодя, совсем не по-королевски шмыгнув носом, Луиза наклонилась и ловко подхватила свои шляпные коробки. Потом её лицо озарилось робкой улыбкой, но эта улыбка была такой чистоты и света, что буквально заставила Джерарда внутренне вздрогнуть, вспоминая такую же — у её матери в молодости. — Вы правы, месье Джерард, — проговорила Луиза. — Простите, что проявила себя такой плаксой… Я постараюсь помнить, что я принцесса лесных эльфов. И буду молиться за мамочку. И за нашу будущую встречу, пообещайте мне, — в её тоне неуловимо проскальзывали нотки, характерные для наследных особ, и это заставило Джерарда улыбнуться. — Обещаю и клянусь, Ваше Высочество, — подыграл он, учтиво склонясь в неглубоком поклоне. — А теперь нам стоит поспешить, потому что наш экипаж наверняка заждался. Джерард подхватил небольшие сундучки с вещами Луизы, и они вышли из комнаты, прикрыв за собой дверь. Поместье опустело и словно задремало. Всё это Джерард вспоминал по пути к шато Шарлотты и думал, насколько правдоподобно и уверенно он сыграл? Смог ли отвлечь и успокоить? И сейчас, когда они выходили из кареты, он подал руку Луизе и чуть крепче сжал её ладонь, ободряюще улыбаясь, и девочка улыбнулась ему в ответ. Джерард посчитал это хорошим знаком. Внутри поместья царили хаос и суета. Всё вокруг, куда хватало глаз, было затянуто в белую ткань: мебель, картины, люстры, зеркала… Все пятеро словно попали внутрь древней пирамиды, но мумиями представали предметы быта, а не люди. Это было странно, волнительно и отчасти даже красиво. Их заметили лишь тогда, когда сама хозяйка дома буквально налетела на Джерарда из-за угла, держа в своих руках стопку каких-то вещей. — Ох! Джерард! Слава Богу! — воскликнула она. — Я уже испереживалась, где же вы и где малышка Луиза. Почему вы так долго? — Прости, душа моя, — Джерард вовлёк давнюю подругу в быстрое объятие и мимолётный поцелуй в щёку, — мы не хотели заставлять тебя волноваться. Смотрю, сборы идут полным ходом? — Ох, это какой-то ад, Джерард! — пожаловалась она. — Постоянно что-то исчезает и спонтанно появляется в другом месте, словно в доме завелись призраки. Я не могу понять, взяли ли мы всё, что должны были, из личных вещей, или же я как всегда забуду что-то важное… Люциан отправился за наёмными экипажами в город, потому что наши все я продала неделю назад, а нам нужно минимум три, чтобы вместить всех вместе с багажом… Это невозможно! — Шарлотта говорила очень быстро, почти тараторила, заставляя всех вокруг улыбаться. — Mon cher, ты же знаешь, что самое важное — это деньги, векселя, документы и фамильные драгоценности. Всё остальное — мелочи… — Мелочи?! — воскликнула Шарлотта, даже притопнув каблучком туфли. — Мои прекрасные платья, шляпки, шубки… Ты считаешь, что это — мелочи? Лулу, милая, только посмотри на этого неотёсанного мужчину, ох, как можно полагаться на такого в столь важных вопросах? — она театрально закатила глаза и, взяв смущённую девочку за руку, повела её в сторону столовой залы, подав знак всем остальным следовать за ними. — Сейчас вы сядете и попьёте чай, Марго, прошу, помоги с этим, потому что мои слуги бегают неизвестно где и заняты непонятно чем… Я освобожусь через полчаса, и мы с вами спокойно поговорим. Думаю, Люциан также уже вернётся и составит нам компанию. Шарлотта закончила свою речь и, взмахнув лёгкими юбками, упорхнула. После неё осталась лишь атмосфера подвижности и жизнелюбия, а также шлейф тонкого запаха Пармских фиалок. Пока Маргарет хлопотала над чашками и заварочным чайником, все молчаливо поглядывали друг на друга, внимая чуть истеричному настроению сборов, витающему в этом доме. Люциан первым составил им компанию, вернувшись из города. Его нежданной радости не было предела: — Фрэнк! Друг мой! Как я счастлив повидаться на прощание! — он смял плечи Фрэнка требовательным объятием, получая в ответ не меньшее по силе. — Месье Джерард, Маргарет, Поль, Лулу, — он поклонился всем присутствующим. — Благодарю вас, что приехали проводить нас. Ваша поддержка просто неоценима. Вы не будете против, если я украду Фрэнка ненадолго? — и хотя по потемневшим глазам Джерарда ясно читалось, что он очень даже против подобного, вслух не было произнесено ни слова. И короткий, невозможно горячий взгляд, переворачивающий всё внутри груди, которым одарил его Фрэнк, выходя из залы, стал лучшей наградой за его железную выдержку. Люциан вывел друга в сад позади поместья, тот самый розовый сад, по которому они проходили, чтобы дойти до одинокого кряжистого дуба с качелями на холме. Сейчас на улице было темно — Шарлотта специально выбрала поздний вечер, чтобы отправиться в путь. Так их кортеж привлечёт меньше внимания, а к утру они уже будут в порту, а там — и на корабле, плывущем в Англию. В воздухе сладким дурманом стоял густой аромат цветущих роз. В пруду басовито и лениво квакали лягушки, и вечер был тёплым, прекрасным и умиротворяющим, несмотря на царящую в доме суету. — Ну вот мы и уезжаем… — неловко начал Люциан, придерживая Фрэнка за руку. Внутри его уже начинала трепетать грусть, потому что, как бы смешно это ни звучало, именно Фрэнк оказался единственным и лучшим его другом за всю пока что недолгую жизнь. Девятнадцать — разве это возраст для молодого человека? О, нет… Это лишь первая ступенька, начало, в котором он расцветает, набирается силы, чтобы вскоре предстать перед всем миром в своей полноценной, зрелой красе. — Я буду скучать, — с грустью ответил Фрэнк, сильнее сжимая длинные холодные пальцы Люциана. Возможно, сейчас они выглядели слишком близкими, но случайным людям было сложно судить об их отношениях и чувствах друг к другу правильно. Будучи сиротами, во многом зависимыми от своих хозяев и наставников, попавшие каждый в свой дом в детстве и получившие блестящее для своего происхождения образование… Знавшие с ранних лет о грешной и похотливой подноготной человека, эти мальчики словно являлись отражением друг друга: пускай неверным, неточным, будто покрытым рябью по глади озера, но всё же отражением. То, как они были похожи и близки, как помогали друг другу, притягивало их души, словно магнитом. Возможно, со стороны они выглядели много больше, чем друзьями, но на всей земле не было человека, достойного, чтобы верно судить об этом. Слишком похожая история их связывала, словно нити их судеб пряли из одного клочка грубоватой овечьей шерсти. — Я буду верить в то, что мы ещё встретимся, — печально проговорил Люциан, и его точёное бледное лицо, освещённое светом с первого этажа поместья, всегда такое собранное и несущее на себе отпечаток светлой скорби, оказалось очень близко к лицу Фрэнка. Его губы накрыли губы друга быстрым и нежным поцелуем-обещанием, поцелуем-просьбой, и оба не почувствовали ничего, кроме тепла от этой невысказанной надежды. — Мы обязательно встретимся, Люци, — кивнул Фрэнк, надеясь, что он сможет не заплакать. Глаза щипало, и только сейчас он осознал в полной мере, что очень скоро этот дом за их спинами окончательно и бесповоротно опустеет. Люциан провел пальцами по скуле Фрэнка, едва заметно улыбнувшись: — Не нужно так печалиться, Фрэнки. Хотя моё сердце сейчас плачет. Всё же, мы живы и здоровы, просто окажемся чуть дальше друг от друга, чем есть сейчас. Но мы будем писать письма и как прежде делиться всем, о чём попросит душа. А потом обязательно встретимся, я верю в это. — Я знаю, я тоже в это верю, — ответил Фрэнк, и друг, улыбнувшись, пошёл в сторону входа в поместье. — Люци, могу ли я попросить тебя об услуге? — неожиданно для самого себя проговорил Фрэнк. — Что угодно, друг мой, — Люциан остановился и с интересом посмотрел назад. — Луиза… она совершенно потеряна в связи с этим переездом. Присмотри за ней, пожалуйста, я знаю, сколь внимательным и заботливым ты можешь быть. Не дай ей чувствовать себя ненужной и забытой. — Конечно, Фрэнк. Не спущу глаз с вашей очаровательной девочки. Она не будет печалиться, обещаю тебе, — он сказал это просто и искренне, а Фрэнк уже был совершенно уверен, что Люциан исполнит обещание. Его друг никогда не бросал слов на ветер. — А ты в ответ позаботься о месье Джерарде, — неожиданно продолжил тот. — Ему сейчас нелегко приходится, и видно невооружённым взглядом, что он нуждается в тебе больше, чем в ком-нибудь ещё. Ты нужен ему, впрочем, как и он — тебе. И я счастлив за тебя, Фрэнки, — Люциан улыбнулся и, снова взяв Фрэнка за руку, потянул его в дом. — Пойдём. Нас, вероятно, уже заждались. **** Три экипажа, полностью собранные и занятые людьми, стояли перед потемневшим, осиротевшим поместьем. Ещё пара минут, и колёса скрипнут, рессоры вздрогнут со вздохом и, запряжённые шестью выносливыми лошадями, они отправятся в неблизкий путь. Джерард стоял рядом с Шарлоттой, слушая её последние наставления, и вытирал редкие дорожки слёз с её красивого лица. — Твои покои я тоже убрала перед отъездом, но ты знаешь, мой дом — твой дом, и если вдруг понадобится — без сомнения приходи и хозяйничай с чистым сердцем. — Хорошо, душа моя. — Твои сейфы и тайники также в порядке — я проверяла. Я оставила некоторые средства в них, о, и не смотри на меня так. Я уверена, что кроме тебя и меня никто не в состоянии найти их. Да и оставила я не так много, так что, в случае чего, будет не так уж и жалко… — Хорошо, милая. Вам нужно ехать. — Люблю тебя. Береги себя, пожалуйста, — Шарлотта сжала предплечья Джерарда, стиснув пальцы со всей силы, а затем порывисто обняла и поцеловала его. — И я тебя люблю, Шарли. А теперь иди в экипаж и не оборачивайся. Всё у вас будет хорошо. А я сразу напишу письмо, как тут станет хоть что-то ясно. С Богом! — он развернул и мягко подтолкнул её к экипажу, и она пошла, мелко шагая, задевая краем юбок прикатанный гравий дороги. Но у самой дверцы всё же обернулась и, помахав рукой, подарила Джерарду свою прощальную тёплую улыбку. Через мгновение экипажи тронулись и, сопровождаемые добрыми пожеланиями Фрэнка и Маргарет и молчаливым одобрением Джерарда и Поля, отправились в путь к порту. Ещё очень много лет Шарлотта не вернётся во Францию. Эта страна перестанет быть её домом навсегда, но сейчас баронесса вместе со своими людьми только начинала долгий и изнурительный путь к своей новой жизни. **** Весть об аресте и заточении королевы пришла ранним утром спустя неделю отъезда баронессы. Она обрушилась на поместье Уэя, словно снежная лавина, и окончательно подорвала утвердившийся было хрупкий мир в этом доме. Джерард, едва его доверенный осведомитель уехал, заперся в кабинете и не выходил оттуда полдня, не отвечая ни на слова Фрэнка, ни на увещевания Маргарет. Наконец, уставшие и измученные, они решили оставить его в покое. Только поздним вечером Фрэнк, решивший проверить дверь кабинета, неожиданно понял, что она больше не закрыта, и попал внутрь. В нос сразу проник удушающий запах табака, видимо, наставник много курил здесь сегодня, хотя обычно не слишком жаловал это занятие. В сумраке небольшого помещения он даже не сразу разглядел Джерарда. Поэтому, привыкнув к темноте, нашёл канделябр и зажёг свечи, заставляя мрак отступить в дальние углы комнаты. Джерард лежал на кресле, развалившись, и, кажется, дремал. Под пальцами его руки, свесившейся с подлокотника, валялась на полу пустая бутыль из-под коньяка. Фрэнк поёжился. Выпить столько одному без какой-либо еды было для него не под силу. Он подошёл ближе к Джерарду и, встав на колени возле него, провёл рукой по заострившемуся бледному лицу. Подушечки пальцев покалывала щетина, а зрачки под тонкими веками забегали. Он медленно просыпался. — Джерард? Джерард… — тихо позвал Фрэнк, не переставая касаться его щеки. Открыв глаза, наставник поморщился, а потом подтянулся, чтобы сесть поудобнее. Он искал взглядом часы, а когда увидел их, испустил полный уничижения стон. Фрэнк продолжал касаться его головы, теперь гладя волосы, надавливая пальцами на известные ему особые точки в надежде принести облегчение. Он ждал, когда Джерард посмотрит на него, чтобы прочитать хоть что-то в его глазах. — Фрэнки… — Джерард, наконец, поймал его взгляд, и что-то со звоном порвалось внутри него, выпуская наружу скопившиеся эмоции, негодование и страхи. — Фрэнки, anima mia… — руками Джерард жадно заскользил по его домашней рубахе, без стыда забираясь в прорези и касаясь тёплой кожи. По щекам его неостановимо потекли слёзы. — Фрэнки, — выдохнул он, рывком притягивая опешившего юношу к себе, со всей силы стиснув ткань на груди, почти укусом впиваясь в его губы. Так грубо Фрэнка ещё никто не целовал, но это был Джерард, и, преодолев первый испуг неожиданности, он подчинился и обмяк, позволяя делать с собой всё, что тому захочется. Это было непросто, но он считал себя готовым стать вместилищем для всех его сомнений, злобы или страхов. Он думал о том, что это такая малость в сравнении с тем, сколько за всю его жизнь сделал для него Джерард. Более того, Фрэнк с неожиданным трепетом желал продолжения, начиная дышать чаще, приоткрыв губы и устраиваясь удобнее между разведёнными коленями наставника. Джерард казался одичавшим. Целуя, почти терзая мягкие губы Фрэнка, он то и дело шептал его имя. Это было единственное, что он произносил, пока его руки грубо разрывали завязки на белой рубашке и безо всякой нежности, лишь утверждая своё доминирование, мяли соски и кожу вокруг. Фрэнк стонал, но доставляемая Джерардом боль приносила странное чувство удовлетворения. Его рука словно сама потянулась между разведённых колен и, сжав ощутимую эрекцию Джерарда, Фрэнк начал ласкать его через ткань. Спустя мгновение Джерард с низким рыком развернул его спиной к себе и, согнув в пояснице, заставил опуститься на руки. Фрэнк дрожал, как осиновый лист, боясь всего, что сейчас происходило, но и желая этого со всей своей неистовой страстью. Фрэнк никогда не думал, что любовь приносит лишь радость и удовольствие. Он знал с юношеских лет, что без боли любовь обесценивается и теряет свой смысл, и не так уж и важно, является боль физической или душевной — он хотел испытать всю её от Джерарда. Он мечтал об этом, возбуждаясь всё сильнее, закусив нижнюю губу и расставляя ноги чуть шире. Фрэнк почувствовал, как Джерард нетерпеливо срывает с него домашние штаны и бельё, одним движением спуская до самых колен. Они не занимались любовью несколько дней, и Фрэнк готовился к боли, стараясь расслабиться как можно сильнее, но его нервное состояние не позволяло полностью управлять телом. Он слышал, как Джерард шелестит своей одеждой, и с восторгом ощутил, накрепко зажмурив глаза, по-хозяйски уверенные руки на своих ягодицах. Сильные пальцы смяли их, словно те были тестом. Как бы он ни готовился к боли, та боль, что он получил, когда Джерард толкнулся в него, вышибла искры и слёзы из его зажмуренных глаз. Тело пронзило, словно остро отточенным лезвием, и даже через закушенную его губу вырвался едкий, горький стон. На языке стало солоно, а Джерард, прижавшись к нему всем телом сверху, накрепко обняв одной рукой, принялся глубоко двигаться, заставляя Фрэнка сходить с ума от боли и странного всепоглощающего чувства сопричастности. Он словно приносил себя в жертву — самозабвенно, добровольно, наслаждаясь каждым мигом, пронзающим его тело, заставляющим вскрикивать и вздрагивать. Он не мог сдержать слёз и был счастлив, потому что Джерард сжимал его поперёк груди своей рукой так крепко, как никогда раньше. Эта агония продлилась совсем недолго, и, судорожно дёрнувшись, Джерард излился, затапливая тело Фрэнка огнём. Они замерли вот так — спаянные, слитые воедино, кажется, на целую вечность, руки Фрэнка уже дрожали, и он, не удержавшись, осел на пол под весом тела Джерарда. Фрэнк не сразу понял, что это за звуки, пока не пришёл в себя. Резковатые всхлипы доносились из-за его плеча; поморщившись, он сдвинулся, освобождаясь от плоти и тела любимого, придавившего его сверху. — Прости, прости меня… — шептал Джерард, когда Фрэнк, обняв его голову руками, притянул к своей груди. — Прости меня, ангел, душа моя… прости… Джерард плакал, оставляя слёзы на разорванной спереди рубахе Фрэнка. Он пальцами касался его кожи на груди так нежно, словно тот был маленьким ребёнком, не переставая повторять «прости». Фрэнк в ответ обнимал его голову и плечи и гладил тёмные жесткие волосы, боясь сказать хоть что-либо. Впервые Джерард предстал перед ним столь хрупким и ранимым, и он искренне боялся как-то спугнуть и испортить этот миг. Боль внутри собственного тела, как бы ощутима ни была, не имела сейчас совершенно никакого значения. Джерард успокоился не скоро, а успокоившись, начал говорить — тихо, чётко, словно он всё уже давно обдумал. — Я должен встретиться с ней в последний раз. То, что её заключили в тюрьму, приведёт или к пожизненному сроку в монастыре, или к казни… Ты понимаешь меня, Фрэнки? — Я всё понимаю, Джерард, — тихо проговорил тот, не представляя совершенно, как осуществить задуманное. Но он твёрдо был уверен в одном — что не отпустит Джерарда одного. — И всё же, разве возможно проникнуть в тюрьму для особо важных преступников? — Думаю, деньги сделают всё, — уверенно сказал Джерард. — Ты… пойдёшь со мной? Я не могу представить, насколько это опасно. Я не могу точно гарантировать, что мы вернёмся обратно. Но если я не попрощаюсь с ней, я никогда не найду покоя для своей души, Фрэнки… Я не был готов ко всему, что происходит сейчас в этой чёртовой стране… — Даже не смейте спрашивать. Мне всё равно, насколько это опасно. Я иду с вами, и в этом нет никаких сомнений. Джерард, наконец, поднялся на локтях и взглянул на него прямо: с покрасневшими и припухшими глазами, с лицом, пошедшим пятнами, с тоской, что буквально струилась из-под век. С любовью, что выплёскивалась через край из его израненного сердца. — Прости меня, Фрэнки… — сказал он тихо, закусывая губы, скользя сожалеющим взглядом по алым пятнам на коже груди и чертам лица юноши, словно лепил с него скульптуру. — Прости меня, умоляю. Я совсем обезумел и сорвался, когда ты, такой тёплый, мягкий и невероятно сладкий оказался рядом, — Джерард зарылся носом в ткань, что собралась у подмышки Фрэнка. — Прости меня, — прогудел он неразборчиво и едва слышно, — потому что сам я никогда не прощу себя за это. **** Заручившись согласием Фрэнка, Джерард долго ломал голову над тем, как провернуть то, что он задумал. Его могли арестовать в Париже, если узнают, если на него самого уже завели чёрную папку. Он не имел права рисковать Фрэнком и, ради него, — собой. Он медлил и сомневался, надеясь, что Её Величество могут отпустить с миром. Известие о дате казни короля потрясло и всколыхнуло страну, перевернув настроения в поместье вверх дном. Маргарет причитала, что Франция сошла с ума, и тихо лила слёзы, уже перестав надеяться хоть кого-то успокоить в этом доме. Поль старался заниматься повседневными делами, как и прежде, но и по нему было видно, что пожилой камергер удручён происходящим. Джерард же словно поймал второе дыхание, полностью мобилизовавшись. Казнь короля Иосэфа, поставившая страну на уши, была тем самым толчком, которого ему так сильно не хватало. Доработав план и детально обсудив его с Фрэнком, хозяин поместья назначил день, в который они, загримированные под обычных высокопоставленных служащих, выехали в Париж. **** Начальником тюрьмы оказался обрюзгший седой мужчина, к несчастью, хорошо знакомый Джерарду. Поэтому почти все разговоры пришлось взять на себя Фрэнку, но месье Пуар был непреклонен. — К королеве никого не пускать — это приказ сверху, месье… — Люсьен, — подсказал Фрэнк максимально учтиво, пока Джерард, скрывая свою личность, стоял за приоткрытой дверью и подслушивал. — Но вы ведь понимаете, что я не просто прошу об услуге, — Фрэнк достал папку, в которой находились все наличные средства, найденные на тот момент в поместье. Ни много, ни мало, несколько тысяч франков. Очень солидная сумма, на которую припеваючи можно прожить не меньше года. Старик жадно крякнул, погладив потную лысину под париком. — Это очень щедрое предложение, месье… — Люсьен, — снова подсказал Фрэнк. — Да-да, Люсьен. Но мне ещё нужна моя голова. На этаже, где камера Её Величества, находится охрана, которая не подпадает под мою юрисдикцию… Было видно, что старый змей выкручивается, потому что глаза его алчно загорелись при виде круглой суммы. Фрэнк был готов начать новый виток переговоров, как вдруг дверь позади распахнулась, и Джерард, решительно войдя внутрь кабинета, встал рядом, оглядывая старого своего воздыхателя, года три назад очень настойчиво добивавшегося его благосклонности. — Месье Джерард Артур Уэй? — поражённо прошептал начальник тюрьмы. — Месье Пуар, моё почтение, — учтиво склонившись, поздоровался он. — Простите моего протеже, думаю, ему нечего предложить, чтобы заинтересовать вас, хотя, конечно же, это, — он взял папку из рук Фрэнка и положил её на массивный деревянный стол перед мужчиной, — мы всё же оставим здесь. А сейчас, Люсьен, прошу, оставь нас одних ненадолго, и проследи, чтобы никто не вошёл, пока мы… — он красноречиво замолчал на мгновение, — разговариваем. Фрэнка резанул по самому сердцу этот приказной тон. Тем более, при том, как сально глазки начальника тюрьмы бегали по лицу и подтянутой фигуре Джерарда. Стиснув зубы, Фрэнк коротко поклонился и послушно вышел, закрывая за собой дверь чуть громче, чем следовало. Он злился, но понимал — ради поставленной цели Джерард пойдёт на очень и очень многое. И он не хотел даже думать о том, что может понадобиться от него старому извращенцу в форме начальника тюрьмы. Закрыв глаза и стараясь не прислушиваться, он прижался спиной к стене. К счастью, из-за толстой деревянной двери не доносилось ни звука. — Итак, месье Пуар, — сладко улыбнувшись и присев на край стола, начал Джерард, — к счастью, мы с вами оба знаем, как прийти к общему соглашению, не так ли? Мужчина сглотнул, жадно скользя глазами по обтянутому кюлотами бедру, умостившемуся на его столе. Он мечтал получить этого сладкого прихвостня королевы, едва заступил на свой высокий пост. Но слухи о том, что этот красавчик ложится под кого угодно, оказались ложными. И вот сейчас он в его власти и пришёл просить. Судьба воистину странная штука. И очень ироничная, надо сказать. Его ладони вспотели от предвкушения и фантазий о том, как он разложит это прекрасное тело на столе и грубо, быстро возьмёт его. — Но-но, месье, — игриво хохотнул Джерард, проводя пальцем дорожку по кисти мужчины, заставляя того вздрогнуть и выплыть из своих мыслей. — Я вижу, вы уже ушли из реальности, придумывая, чего бы послаще от меня получить, грязный вы фантазёр, — он провёл острым кончиком языка по своим губам, не сводя глаз с месье Пуара, наблюдая, как на его белом морщинистом лбу под париком выступают мельчайшие капельки пота. — Скажу вам, месье, что время — деньги. И мне искренне жаль, что я не смогу воплотить все ваши желания в эту короткую встречу. Но я обещаю исполнить одно, — Джерард наклонился к лицу начальника тюрьмы и обдал его крупное мясистое ухо горячим будоражащим дыханием, — зато исполню так, что вы до смерти не забудете. Согласны? Джерард наступал, прекрасно чувствуя, что надо брать этого бесхребетного слизняка, пока тот не спохватился. Нельзя ослаблять накал ни на секунду, нельзя дать ему собраться с мыслями. Похотливый месье Пуар должен был думать только нижней частью своего тела, и пока это удавалось. — Но за это, — Джерард обошёл вокруг стола и, присев на столешницу прямо перед лицом мужчины, широко развёл колени. Он взял в свою ладонь чужую руку и положил себе на пах, а сам кончиком сапога для верховой езды легко касался напряжённого паха месье Пуара, — вы сделаете всё возможное, чтобы посодействовать нашей короткой встрече с королевой. Мы договорились? — он чуть сильнее нажал ногой на бугорок в кюлотах начальника тюрьмы, заставляя того прикрыть глаза, закусить губу и нервно закивать. — Вот и отлично, мой хороший, — зашептал он, опускаясь перед месье Пуаром на колени и развязывая тесьму на его паху. — Вот и замечательно. Джерарду предстояла неприятная, но в целом довольно привычная работа. И он искренне считал, что эта жертва — не так уж и много, на что он был готов пойти ради последней, как он чувствовал, встречи с королевой. У него было прощальное письмо от её дочери и тысяча слов благодарности, которые он так и не смог сказать раньше. А сейчас он просто работал, стараясь доставить как можно больше удовольствия, механически постанывая и терпя влажные толстые пальцы в своих волосах. Дверь из кабинета начальника тюрьмы открылась спустя десяток минут. Первым вышел смущённый месье Пуар с совершенно раскрасневшимся лицом, за ним — Джерард, вытирающий рот белым кружевным платком. Проходя мимо Фрэнка, он шепнул ему на ухо: «Напомни, чтобы дома я выпил не меньше графина портвейна, иначе чем-нибудь заболею». Тот усилием воли запретил себе думать о чём-либо и задавать вопросы. Начальник вёл их по узким обходным коридорам, поднимаясь выше на этаж, а чуть позже — ещё на один. Тут уже не чувствовалось той промозглой сырости, которой пропахло всё в кабинете начальника тюрьмы, и было более светло. Месье Пуар попросил подождать их в темноте арки недолго, пока он даст какое-нибудь важное задание страже, прохлаждавшейся у двери камеры королевы. Спустя минуту споров на повышенных тонах, мимо мужчин, таящихся в тени, прошли двое бравых служак, костерящих начальника на чём свет стоит. — Не знаю, зачем вам это, да и мне всё равно, учитывая величину суммы, но скажу заранее — вызволить её и сбежать вам не удастся, — проговорил месье Пуар, лязгая в замке двери ключом. — Имейте в виду, у вас не больше пяти минут, месье Джерард, — гадко улыбнулся начальник тюрьмы и, распахивая дверь, запустил его внутрь. Фрэнк, согласно ранней договорённости, остался снаружи и готовился отвлекать остроумием охрану, если та вернётся раньше срока. — Благодарю за честность, месье Пуар, — кивнул Джерард, проходя внутрь кельи-камеры прежде, чем дверь за ним захлопнулась, отрезая от свободного мира. Королева сидела на простом деревянном стуле за небольшим письменным столом и водила пером по бумаге. Но сейчас она выронила перо из ослабевших пальцев и с благоговейным ужасом взирала на своего бывшего верного слугу. Джерард с не меньшим ужасом и преклонением смотрел в ответ, потому что королева была обрита наголо. Её чудных, шелковистых золотых волос больше не было. Был только короткий ёжик на голове, не скрывавший неровностей черепа и словно оголявший саму её душу. Она выглядела завораживающе-хрупкой, и Джерард не смел пошевелиться. — Джерард?.. — прошептала Мариэтта, словно не веря своим глазам. — Ваше Величество… ваши волосы, — выдохнул тот, падая на колени. — Что эти изверги сделали с вами? — Это правило едино для всех заключённых, — отмахнулась она. — Но как ты попал сюда? Ко мне никого не пускают, совершенно никого! — Это не важно, Ваше Величество, — грустно улыбнувшись, Джерард встал, чтобы приблизиться к ней и снова преданно опуститься на колени, а затем и вовсе позволить себе вольность: опустить свою голову, удобно укладываясь щекой на грубую ткань юбок королевы. Не прошло и нескольких мгновений, как он почувствовал тонкие пальцы, робко забравшиеся в его волосы. — Джерард, милый мой Джерард… Верный мой пёс, — шептала королева, роняя на его щёку редкие солёные капли. — Видишь, как всё обернулось. Хотя, в этом нет ничего удивительного. Они считают, что чтобы умертвить змею, надобно отсечь ей голову. Только забывают о том, что если посмотреть с другой стороны, выходит, что оставляют змею без хвоста… Моя казнь назначена на двадцать седьмое июня. Пожалуйста, умоляю, не приходи на неё. Моё сердце не выдержит. Джерард вздрогнул от этих слов и до боли прикусил свою щеку. — О чём вы говорите, Ваше Величество? Какая казнь, если не было даже публичного суда и слушаний? В чём вас обвиняют? — Ох, милый мой Джерард, — тяжело вздохнула королева, стирая с щёк дорожки слёз. — Обвинение у всех — одно. Я виновна в несостоятельности французской монархии как государственном аппарате и растрате казны. Время для судебных слушаний тоже назначено, но меня предупредили заранее — это лишь дань формальностям. Независимо от их исхода меня ждёт казнь. И это ничто не изменит. Во Франции больше нет королевского престола, это лишь вопрос времени. Наверное, мы с Иосэфом оба это заслужили. Ведь ничего не происходит просто так? — Прошу вас, — сдавленно прошептал Джерард, стараясь справиться с душащим его осознанием, — не говорите больше ничего. Прошу вас… Они провели в молчании несколько мгновений, после чего он вдруг заговорил: — Я любил вас, Мариэтта. Всегда любил. В начале — пылко и страстно, со всей своей юношеской глупостью. Затем, когда повзрослел и поумнел, любил тихо и чутко, не забывая ни на миг то, что вы для меня сделали. Вы сделали для меня столько, что я могу смело сказать — я обязан вам жизнью… — Не надо, Джерард, прошу тебя, — всхлипнула Мариэтта, не переставая гладить его тёмные, перевязанные чёрной атласной ленточкой, волосы. — Мне не нужна подобная жертва. Просто живи — и это будет для меня высшая твоя благодарность… — Спасибо вам за всё, спасибо и простите, потому что теперь моё сердце болит о другом человеке. Я думал, что буду любить вас со всей трепетностью всю свою жизнь, и, возможно, я люблю вас до сих пор, но уже совсем не так. Это звучит странно, но… Я верен вам, как и в самом начале. Я позаботился о вашей дочери, и ей ничего не угрожает в далёкой и спокойной Англии. Я буду постоянно следить за тем, как идут у неё дела, и подберу лучшую кандидатуру для её замужества, когда придёт время… — Не надо лучшей, — печально прервала его Мариэтта. — Просто… пусть она будет с ним счастлива, Джерард. — Хорошо, — тут же согласился Уэй. Он не собирался спорить с волей своей королевы. В дверь настойчиво постучали — время вышло. И Джерард, и Мариэтта вздрогнули от резкого, такого чужеродного в их идиллии звука. — Вот письмо от Луизы, — Джерард суетливо достал из внутреннего кармана свёрнутый лист бумаги, который королева, с нежностью поцеловав, тут же спрятала в лифе своего тюремного платья. — Спасибо, мой верный пёс, — королева заставила Джерарда поднять голову и нежно запечатлела поцелуй своих сухих, потрескавшихся губ на его губах. Это был первый и последний раз, когда Мариэтта целовала его так, и Джерард прикрыл глаза, стараясь запомнить этот миг навсегда. — Я надеюсь, ты сохранил конверт, который я просила открыть, если настанут самые чёрные времена? Милый мой Джерард, они настали, поверь мне, — она грустно улыбнулась, проведя по его губам большим пальцем своей непривычно тонкой руки. — А теперь иди, прошу тебя. Джерард встал, чувствуя себя, словно во сне. Дверь перед ним открылась, и взволнованный Фрэнк схватил его за руку, утягивая в тюремный коридор. Но Джерард, не видя ничего толком из-за тумана слёз, продолжал шептать одними губами: «Двадцать седьмое июня… Я буду с вами, моя королева. Ничего не бойтесь, я приду и буду с вами, пусть вы и не увидите меня в толпе. Я буду с вами — чтобы поддержать ваше последнее земное шествие».