В плену кошмара

Мне снова снился тот луг, где, как я помню, ты впервые поцеловал меня... Мне снилось солнце. Много солнца. Теплые золотые лучи играли в твоих черных кудрях, туго перетянутых зеленой атласной лентой, били в глаза, заставляя лениво щуриться, и знойным полднем оседали в траве. Странные вещи происходят с нами во снах... Потому что солнца тогда — не было. У стен Штормового Предела всегда темно от падающих теней исполинских строений, влажно от близости моря, и ветры пронизывают до костей, точно зимой. Я никак не мог привыкнуть к этой странной погоде, к этой насквозь продрогшей земле. Я морщился от холода, обхватывал себя руками, плотнее запахиваясь в жилет, а ты одаривал меня короткими быстрыми взглядами исподлобья, вышагивая рядом в своих высоких, начищенных до блеска сапогах из вареной кожи. – Что ты?.. – Голос твой полнился беспокойства, я слышал это так же отчетливо, как крики неугомонных чаек, день и ночь доносившиеся с берега, хотя ты и пытался скрыть свои чувства за напускным весельем, за улыбкой на тонких подвижных губах. – Холодно, – бросал я с досадой. – Здесь всегда холодно. Ты тогда обнял меня, прижал к себе, обхватил руками, словно пытаясь согреть; я едва доставал тебе до плеча, от одежды твоей пахло мехом и новой кожей, и сердце мое заходилось в судорожном биении, сердце буквально рвалось из груди, пока наши губы не соприкоснулись на миг — и тогда я забыл, как дышать. С тех пор утекло слишком много времени, — годы — а я видел все так, будто это было вчера. Это хороший сон, один из хороших, — из тех, где ты улыбаешься, где касаешься едва уловимо моих волос, где от тебя пахнет мятой и зверобоем, а пестрый венок из клевера и ромашки сидит на твоей голове; где редкое в тех краях солнце заливает окрестности Штормового Предела, где спокойно покачивается море, и ты всегда рядом, едешь на лошади справа или же лежишь на соседней подушке — измотанный, тяжело дышащий, но довольный, как сто чертей. А ближе к утру, когда над Красным замком начинает подниматься тусклое солнце, приходят сны плохие, ужасные, — в них много крови, метаний вокруг, и сквозь меня смотрят остекленевшие глаза цвета предштормового неба. Боги, как я хотел бы забыть... И в то же время больше всего на свете боюсь — не помнить. Хочу, чтобы каждый твой вздох, каждое мгновение твоей слишком рано оборвавшейся жизни были со мной до конца — когда бы он ни настал. Пусть страшно думать, пусть больно держать все в голове, пусть до сих пор не могу признаться даже себе, как глупо, как недостойно ушел ты... Не так должны умирать короли. На поле брани, увенчанные героической славой, или же на склоне лет, в седине, окруженные придворными, внуками и детьми, — не на охоте под диким зверем, вылакав до того бочку вина, не в луже рвоты на собственной свадьбе, не от удара в спину, не успев ничего ни осознать, ни исправить... Нет, даже и так, как угодно, — только не ты. Только не оставляй — хотя бы во снах. От заката до рассвета время принадлежит нам двоим. Знаешь, наверное, только поэтому я еще могу просыпаться.