Immortal

      Город, раскинувшийся внизу обрыва, поражал. Поражал своей тусклостью, серостью и какой-то нечёткостью — он был крошечным по меркам современных мегаполисов, был совершенно однообразным. Не хотелось спускаться. Если он выглядел так отвращающее с высоты, то вблизи он покажется лишь грязной дырой. Хотя... Может, тому виной померкший свет в глазах?       Взгляд поднялся от серой пропасти к возвышающемуся над ней Франу. Абсолютно спокоен, словно каменное изваяние, не знакомое с таким понятием, как эмоции. Только пронзительные глаза отражали частичку того, что на самом деле могло твориться в глубине этой статуи — задумчивость. Интересно, о чём же он думал?       Сидеть на земле неудобно, жёстко, но ноги не держали. Текла кровь — алая жидкость просачивалась сквозь пальцы, зажимавшие глубокую рану на груди. Полосатая ткань пропиталась липкой влагой и неприятно холодила кожу, а вот сама рана горела так, словно в лёгкое воткнули раскалённый прут и теперь старательно вращали его.       Выпачканная красным ладонь скользнула вверх по коже чужого сапога, — на влажных пальцах оставалась дорожная пыль, — по ткани форменных брюк, обтянувших бедро, добираясь до свободно висящей руки и невесомо касаясь запястья.       — Хей, Лягушонок.       — Что, Бел-семпай?       — Будешь помнить меня?       — О чём Вы?       — Если я не дотяну.       — Не говорите глупостей. Мы уже близко.       Горло обожгло кашлем пополам с кровью.       — Ответь, глупый кохай.       — Буду.       — Значит, я могу считать себя бессмертным, — на губах расплылась довольная улыбка, пальцы мягко сжались на запястье.       — Вставайте, фальшивый принц, я Вас не потащу. — Рука Франа аккуратно высвободилась из захвата, ложась на плечо в попытке помочь подняться. Кончик языка пробежался по пересохшим губам — разум уже осознал простую мысль, что нет, не сможет, не продержится, даже собственная кровь не ударяет в голову. Но если Франу так хочется поиграть в спасателя — пусть, Бельфегору не трудно встать снова и заставить себя пройти пару лишних метров. А потом ещё, и ещё — и так несколько десятков, пока колени не подогнутся, пока прямо перед лицом не окажется пыльная поверхность иссохшей земли, а из раны от резкого толчка не хлынет потоком кровь, окрашивая пыль багрянцем и превращая в грязь. И тогда окровавленные руки скользнут по чужим плечам, заключая шею в кольцо, пресекая бессмысленные попытки поднять, просто привлекая к себе, не обращая внимания на упавшую в пыль шапку, зарываясь носом в волосы, ловя губами кончик уха. А собственные уши уже ничего не слышат — только отдалённый гул, стремительно утихающий, чтобы позволить воцариться непроницаемой завесе тишины и покоя. И сказать, не слыша собственного голоса, одно-единственное слово. На большее уже не хватит сил — прошептать на последнем выдохе, не позволяя сознанию потухнуть, пока не прозвучит последняя буква.       ... Острый и неприятный запах ударил в нос — таким обычно пахнут халаты врачей и палаты в больницах. До ушей донеслось раздражающее монотонное пиканье. Попытка открыть глаза ни к чему не привела — мутная картинка плыла, очертания и контуры сливались, смешиваясь, точно краски на бумаге.       — Чтобы сказать это, Вам потребовалось оказаться на грани смерти? — тяжёлый вздох вместо приветствия, шелест, похожий на шелест страниц. — Это так похоже на Вас, семпай.       Что-то коснулось раскрытой ладони, лежащей поверх покрывала — мягкое и тёплое; пальцы тут же сомкнулись на тонком запястье, нащупывая точку чужого пульса. Чужого, но бьющегося в том же ритме.