Тонкая красная линия

- Ты только хуже делаешь, - маленький огонёк тревожно мечется на сквозняке, сладко пахнет табаком и горько — дымом, отчего заброшенная площадка на «чёрной» школьной лестнице враз становится уютной, «домашней» — неровное, переменчивое тепло, сложно сплетённые запахи, небрежно сотканный из колышущейся тьмы силуэт: угловатость, торчащие волосы, сигарета. - Ты неправ, - Ямамото роняет сумку, и та глухо шлёпается на шершавые плитки пола. - Даже Гокудера Хаято может ошибаться, знаешь ли. Иногда. - Не мне хуже, - у него усталый голос; приваливается к холодной стене — словно ноги не держат. - Себе. Сигаретный дым, едва видимый в этой почти темноте, похож на Туман Рокудо Мукуро. Может быть, это и правда — иллюзия? Ямамото хотел бы соврать себе именно это. Что они не расстались. Просто дурной сон. Сейчас Такеши проснётся, откроет глаза, возьмёт с тумбочки сотовый и наберёт номер Хаято... И всё будет, как раньше. Как позавчера. - Перестань, - Хаято вяло, как-то нехотя морщится, скользя безразличным взглядом по пальцам Такеши, воюющим с хитро выделанной пряжкой на его ремне. - Ямамото. Добром прошу. Такой же, как всегда. Не отбивается, даже не отталкивает. Не кричит, грозя карами земными и небесными или динамитом в задницу. Позволяет всё, что захочешь; и от этой обыденной вседозволенности иллюзия «Я смогу всё исправить!» кажется Такеши особенно реальной. Без всякой хитрой машины Верде. У Хаято горькие губы. Не как васаби или редька, а как таблетки. Горькие таблетки от розовых грёз. На поцелуи он не отвечает, но Такеши таким не смутить. Даже не поколебать. Видали и похуже. Узкие брюки можно стянуть только вместе с бельём; светлая кожа, припылённая темнотой, кажется сладкой, как молочная карамель. Коленям больно на твёрдом бетоне, и Такеши немного потакает себе: задрав майку Хаято, утыкается носом в твёрдый, напрягшийся живот. Знает, что Гокудере не очень нравится («щекотно, придурок!»), но это слишком приятно: целовать, вдыхая терпкий запах геля для душа и сигарет («в своей собственной уборной я буду курить, сколько захочу!»), слегка прикусывать солоноватую кожу, очерчивать языком слабо («найди себе тупого качка, если что-то не нравится!») обрисованные кубики пресса. «Может, это в последний раз», - внутренний голос трусливо дрожит, но всё никак не может заткнуться. - «Запоминай. Это всё, что у тебя останется». Он сползает чуть ниже, мягко оглаживая напряжённые бёдра, трётся щекой о полувставший член, трогает губами головку. Хаято уже должен бы шипеть нетерпеливо («хватит дразниться, придурок!»), но он молчит. «Представь себе, что он спит. Просто спит, и ты должен его разбудить», - Такеши быстро зажмуривается, убеждая то ли себя, то ли мир вокруг; вот только происходящее даже на кошмар не тянет. Больше похоже на смерть. Он забирает глубже, старательно и умело, цепляется изо всех сил за «нравится, ему это нравится, нам нравится, всегда нравилось»; но во рту солоно и горько, и хочется не стонать, а плакать. Не выдержав, он всё же открывает глаза и, быстро сморгнув слёзы, коротко взглядывает вверх. Хаято курит. Неглубоко затягивается, внимательно разглядывая потолок, и видит там что-то ужасно, непоправимо печальное — то, от чего у него мелко дёргается щека, и глаза блестят слишком ярко для мягко душащей его липкими чёрными ладонями тёплой уютной полумглы. Ямамото одёргивает его майку, через силу позволяет члену выскользнуть из своих жадно дрожащих губ и отодвигается немного, усевшись, как большое пёс, прямо у ног Хаято. - Ты меня хочешь, - обличающе говорит он члену, и тот мерно покачивается, соглашаясь. - Не тебя, - окурок прочерчивает в темноте тонкую красную линию. Ещё сантиметров пять, и она соединила бы Хаято с Такеши. - Трахаться. Мне шестнадцать, и я всегда хочу трахаться. Это нормально. - Это нормально, - каменный пол холодит даже сквозь плотные джинсы. Наверное, не стоило бы здесь сидеть. Не стоило вообще всё это затевать. Хаято был прав. Как всегда. Где-то вдалеке кричат, звонко и торжествующе — похоже, тренировка бейсбольного клуба уже началась. Что ж, кажется, Ямамото действительно пора. Нужно только что-то сказать. На прощание. От этой мысли Такеши хочется выйти в окно. Не прощаясь. - Десятый нас видел, - от звука его голоса почему-то пробирает озноб. Гокудера крутит между пальцами непочатую пачку сигарет, затянутую в хрустко шуршащую плёнку. - Позавчера. - Это когда мы целовались? - Нет. Позже. - Я с ним поговорю, - облегчение похоже на золотистый луч, в котором танцуют подхваченные лёгким сквозняком пылинки. Тсуна. Видел. Ничего страшного. Он всё поймёт. - Даже не думай! - Гокудера как-то весь подбирается, словно готовясь прыгнуть или ударить. - Я поговорил уже. Это он зря, конечно. Знаем мы его разговоры. Особенно с Тсуной. - Ты не можешь мне запретить... - Он подумал, что я тебя заставил, - горько выплёвывает Хаято, не слушая его. - Наверно, он лучше знает. На что я способен. Что я могу. Заставить. - Но ты не заставлял! - Мне кажется, даже если бы это я тебе отсасывал, он подумал бы то же самое. Что я запугал тебя чем-то там, затащил в кусты за спортзалом, стянул с тебя штаны... - Я с ним поговорю. - Я сказал, что всё это ошибка, - слова унижают, хлещут по лицу звонкими пощёчинами. - Что я раскаиваюсь. - Хаято! - Что больше не повторится. - Да послушай, Хаято! - Мы идём на двойное свидание, - Гокудера застёгивается, наконец, и смотрит куда-то мимо него — в свою новую воображаемую жизнь, должно быть. - В кино. Десятый, Сасагава, я и какая-то девчонка. Рико, кажется. - Из нашего класса, - Ямамото наклоняет голову к плечу, ловит его взгляд, говорит, лишь бы не стало тихо. Лишь бы всё не кончилось вот так. - Высокая. Розовая школьная сумка. Теннисный клуб. - Будет хорошо, если ты тоже пойдёшь, - взгляд ускользает, бежит, прячется в выдуманной невиданной реальности. - У Сасагавы наверняка полно симпатичных подружек. - Нет. - Хороший фильм... - Мы просто будем осторожнее, - глупый, глупый Гокудера, как можно не понимать таких очевидных вещей? - Не станем ничего делать в школе. И на улице. И в кино, на всякий случай... - Мы больше не станем ничего делать нигде! - он ещё не кричит, но уже близок к этому — горячий, неугомонный, как всегда. - Я не буду обманывать Десятого, понял?! Мы не будем! Главное — не проорать в ответ что-нибудь непоправимое, вроде: «Кто тебе дороже — я или он?» И Ямамото молчит. - Ты даже не представляешь себе, каково это — быть изгоем, - Хаято снова достаёт сигареты, но тут же про них забывает. - Когда вслед не то что кричат — плюют. Когда, если замолкают при твоём появлении — это благо, потому что обычно никто не трудится дождаться, пока ты отойдёшь, и вываливают всё прямо в лицо. Всю «правду». Что ты — никому не нужный урод. Ошибка природы. Что, если ты умрёшь, всем даже не будет лучше, потому что ты и так пустое место... - Тише, тише, - вскочив, он притягивает Гокудеру к себе, гладит жёсткие светлые волосы и чувствует себя большим, сильным и ужасно беспомощным. Он ведь и правда не знает. - И не узнаешь, - Хаято сердито толкает его руками в грудь, смотрит снизу вверх колюче и упрямо. - Никогда не узнаешь! Мы остановимся сейчас, пока не поздно, и никто даже не заподозрит... - Может, ты дашь мне самому решить? - Да чего тут решать, чёртов идиот! У Хаято сухие, немного шершавые губы; он резко выбрасывает кулак вверх, откидывая руку, которой Ямамото зажимает ему рот, целит кулаком под дых — очень больно, если не увернуться, пинает по коленям... - Попался, который кусался! - Такеши слизывает кровь с разбитой губы и снова, несмотря на боль, широко улыбается. - Ай-я, до кости прокусишь же! Он отшатывается, тряся окровавленными пальцами; мелкие яркие капельки веером разлетаются по площадке, пачкая перила и пол. - Дос разбивать обязательдо было? - гундосит Хаято сквозь прижатый к лицу платок. - А потод рот зажидать, чтоб я уж точдо задохдулся! - Прости, прости, рука соскользнула! - Ямамото, пугаясь, дёргает его за локоть. - Хаято, скажи, что я тебе ничего не сломал! - Дет, - раздражённо отпихивается тот. - Тупица! Руку завяжи, ты же медя всего изгваздаешь! - Так, давай-ка к медсестре быстренько, - Такеши, обернув пальцы большим клетчатым носовым платком, поднимает с пола обе сумки — свою и Хаято. - Ты идти можешь? - Ты ещё на руках меня потащи, ненормальный! - Гокудера, запрокинув голову, зло таращится в пыльный потолок. - Пять минут и пройдёт, не в первый раз же. - Ты тогда тут постой, - Ямамото опускает сумки на пол у его ног. - А я быстренько. - Что, приспичило? - Хаято неловко размазывает густеющую кровь по верхней губе; немного похоже на огромные неряшливые усы; смешно. - Или пожалуешься Хибари, что я хотел загрызть тебя до смерти без его санкции? - Поговорю с Тсуной, у него как раз дополнительные занятия по алгебре через пять минут заканчиваются. Ой, совсем забыл, я ведь должен был пойти вместе с ним! - Не смей! - Тоже считаешь, что алгебра мне в жизни не пригодится, и нечего зря голову забивать? - Ямамото, я серьёзно! - И я серьёзно, - перепрыгнув сразу через три ступеньки, он оборачивается, глядя снизу вверх твёрдо и прозрачно, как из-подо льда. - Ведь это нечестно, Хаято. Чтобы Тсуна знал только твоё мнение. - Этого вполне достаточно! - Я просто скажу ему, что думаю, - он слегка покачивается и соскакивает на следующую ступеньку. - Что я люблю тебя. И это не ошибка. Я не считаю это ошибкой. И если он захочет на кого-то сердиться за то, что видел, то пусть сердится на меня. Не на тебя. Пусть не разговаривает со мной. Не с тобой. - Ты прекрасно знаешь, что Десятый так не поступит! И всё равно хочешь свалить на него, - Хаято неопределённо взмахивает рукой, - всё это! - Всю эту правду, да? - Ямамото перескакивает ещё пару ступенек. - Ту, которая без кавычек. И без свиданий с незнакомыми девчонками. Сумку мою захвати, если навстречу пойдёшь! - Чёртов придурок! - на лестнице гулкое, чуть глуховатое эхо; когда Хаято перегибается через перила, глядя вниз, из носа снова начинает капать — прямо на дорожку из мелких тёмных пятнышек, оставленную убегающим Ямамото. Причудливая красная линия — тонкая, неровная, иногда петляющая; он честно старался, изо всех сил, но, кажется, её уже не разорвать.