Сделать женщину

Он плохо помнит, с чего все началось: Робин пришла к ним, стала его товарищем, другом, союзником – потом женщиной. Никто не заметил: мудрая по праву женственности Нами признавала за ними право на тайну, мудрый от безответной любви кок сделал вид, что ничего не происходит. Остальные слишком торопились жить сами, чтобы заметить: Робин в последнее время сдавленно улыбается, а теплый шорох ее ночных туфель по выбеленной морской солью лестнице наверх уже не пугает – успокаивает. Зоро наблюдал за ее падением в его пропасть, любовался блеском темных глаз, жадно ловил каждый взгляд, брошенный в свою сторону, с тоской сознавал собственное бессилие перед ней. И ждал. Ждал, как ждала своего взросления когда-то маленькая Куина. Ждал и верил. В себя, в Робин, в небо над головами. - Я не сумею открыться полностью, - начинала она, едва успевая спрятать от него улыбку. - Я не верю в Бога с восьми лет. … И умолкала, потому что гасла в его объятьях, пряталась, согревалась, успокаивалась… Первобытное чувство: рядом с тобой тот, кто способен защитить тебя и сделать тебе хорошо. Зоро помнил: если коснуться шеи Робин кончиками пальцев, она закроет глаза, прикусывая губу в безотчетном порыве, сползая вниз, к теплым от солнца половицам. Останется только поймать белую руку с длинными пальцами и потянуть на себя – Робин здесь, Робин ждет его. На ней всегда фиолетовое или черное – другие цвета не красят взрослую женщину так изнуряюще и так страстно. Зоро касается ее одежды с неохотой, с завистью – кускам ткани позволено видеть это тело круглые сутки. Мириады застежек, завязки, шнурки и кнопки – он срывает их с Робин, оставляя оборванные пуговицы корсажа гаснуть на полу. Под темной тканью белеет кожа, Робин невыносима, желанна, притягательна, горяча. Потоком проносятся мысли: Робин безупречно красива. Робин знает, как принести ему удовольствие. Робин опытна. Робин не носит белья, когда идет к нему. Потоком проносятся чувства: Зоро тянет, безумно тянет к этой проклятой женщине, как тянуло к Китецу, как тянуло к пирату, который однажды и без всяких причин назвал его своим накама. Можно противиться, можно сопротивляться – Зоро ловит бледное запястье губами и стягивает последний рукав, стискивая большую грудь одной ладонью. Зоро не умеет быть картинно красивым. Зоро не к лицу манеры и откровенность. Зоро здесь, большая его рука накрывает ее грудь, тянет за крохотные соски, заставляя их сжаться. Он представляет: однажды губы его младенца могут искать жизни и тепла у ее груди. Он представляет: кто-то до него касался ее тела… Сильная рука хватает темную, как небо, прядь волос, наматывая ее на запястье, тянет на себя. Робин умолкает, подчиняясь: она может быть и старше, и мудрее, но вести в их паре будет только мужчина, только Зоро. Она ложится на спину – длинные после расставания волосы стелятся на влажные доски. Робин неведом стыд, она не пытается спрятать свою наготу – она наслаждается ею. И он наслаждается: пальцами мягко разводит теплые ноги, бережно касается плоского живота, бедер. Собственное кимоно давно скрывает горячее возбуждение, Робин хочет видеть его обнаженным – и в подобном бесстыдстве Зоро видит ее душевную невинность. Робин отдавалась мужчинам до него – а он брал женщин. И только сейчас они оба поняли простую как мир истину: брать и давать можно и без причин, единственным порывом, не требуя ничего взамен. Пальцы Зоро бережно раздвигают крохотные створки - пробуют на вкус, ощущая крепкий аромат вербены и лимонника. Он склоняется вниз, позволяя себе поцеловать ее там, остается на минуту и застывает. Если бы время можно было остановить – оно бы давно уже дрожало на вершине его чувства. Или – не существовало бы вовсе. Робин на вкус – терпкая, без приторной сладости и надуманной воздушности, как настоящая женщина. Зоро торопится, она уже не скрывает удовольствия, не глушит стоны в груди. Под кимоно ему становится невыносимо жарко, он раздевается полностью, направляя ее руку к себе, в ее кулачке уже чуть прохладнее, чуть терпимее. Теперь хорошо. Робин жадно сжимает его пульсирующий орган, липкая капля стекает по ее руке, застывает… Теперь хорошо. Можно приподнять ее за бедра, оторвав от прохладного пола, покачивая на вытянутых руках и крепко, наспех слиться с ней воедино. Прямо здесь. Прямо сейчас. Первобытное удовольствие. Внутри Робин тепло и узко – Зоро проникает лишь наполовину, так хорошо. Она не вскрикивает, подобные чувства не присущи демону Охары, подобное счастье не заслужено ими обоими. Поэтому он затихает – на мгновение – позволяет ей прийти в себя, как положено любящему человеку, и тут же проникает на всю глубину, как положено хозяину, мужчине. Робин вздрагивает – никто, наверное, никогда не брал ее так, но Зоро далек от мыслей о прошлом. Снова и снова он врывается в ее узкое, девственное по своей природе лоно, содрогаясь от ощущения бренности бытия – век пиратский короток, сегодняшняя ночь не только первая, она легко может стать последней и единственной, но даже сейчас Зоро твердо уверен: не пожалеет никогда. Ее пальцы, влажные, пахнущие его смазкой, жадно впиваются в загорелую кожу. Робин уже не висит, она лежит, в очаровательном порыве раздвигая бедра. Похоть ее кажется ему праздником большим, чем был день рождения в детстве. Нелепый порыв – Зоро скользит по влажным половицам, почти падает на нее, с яростью снова насаживая ее тело на себя. Глубже, глубже, пока алая щель не прячет от Зоро часть его самого. Сильнее, сильнее, пока глаза ее влажны и затянуты темными поволоками. Нежнее, нежнее, пока она не взмолится о том, чтобы их «сейчас» продолжалась. Дольше, еще дольше, так думается ему – яркая вспышка скручивает тело в узел, заставляя спазмами снова и снова изливаться в бледное влажное тело последней женщины на Земле. Тише. Теперь только тише, пока Робин не откроет широко глаза, позволяя ему выскользнуть из себя – а семени его остаться. - Я не сумею открыть тебя полностью сейчас же, - скажут его глаза наутро. - Вчера я точно понял – Бог существует. … Зоро плохо помнил, с чего это все началось, но теперь уже знал: это не закончится. Робин пришла к нему – он сделал ее другом, товарищем, союзником, женщиной… И – матерью.