Лекарь
29 апреля 2014 г., 13:59
Раньше всё тут было по-другому. Не было этого звонкого и гнетущего пения колокола. Воздух тут был чище, и в нём витал едва ощутимый запах роз. По узким улочкам городка бегали дети, а господа и дамы в своих повседневных нарядах любили гулять на площади перед большой башней с часами. Когда-то тут всё было именно так. Но не сейчас. Сейчас высокий человек в плотном чёрном одеянии остановился посреди улочки, перехватил небольшой серый чемоданчик и продолжил свой путь. Точнее, хотел продолжить. Неожиданно в его ногу кто-то вцепился. Кто-то очень слабый и очень испуганный. Человек в плаще опустил свой взгляд на серые уличные камни. Там покрытая весенней грязью и струпьями лежала молодая, как показалось человеку, девушка. По её изуродованному болезнью лицу текли слёзы, а во взгляде читалась мольба. Но человек своей сильной рукой лишь разжал чужие пальцы, сомкнувшиеся на его голени, и высвободил сапог из хватки. «Не сегодня, дорогая», - подумал человек, уходя прочь от всхлипывающего тела. Сегодня он подарит покой только одному человеку.
***
Холодало. С неба сыпались крупные хлопья снега, которые, кружась, падали прямо мне под ноги. Пустой город не спешил приветствовать нового гостя. Да я и не горел желанием. Два дня назад у моей семьи закончилась еда. Голод - странная штука в этом мире. Он идёт рука об руку со страхом и заставляет нас приближаться к городам. К городам, в чьём прошлом бурлила жизнь. Где люди не думали о завтрашнем дне и просто жили. Где каждого человека сопровождал выкованный из металла робот, который был верным другом и защитником. К городам, в которых по утрам и вечерам раздавалась песня колокола, который созывал людей на молитву… Но не теперь. Теперь на некогда красивые улицы смотрят пустые глаза оконных проёмов, и ветер гуляет по пустым улицам. Изредка в города заходят голодные путники в поисках оставшейся еды, которую прежние хозяева так заботливо хранили в хитроумных машинах. Города опустели уже довольно давно, ещё во времена молодости моего деда, а еда, спрятанная в серых домах, до сих пор не испортилась. Я, отчаянно закрывая лицо от поднявшегося колючего ветра, пробирался по покинутым улочкам к высоткам, которые царапали небо в самом центре города. Наша семья наткнулась на этот город уже довольно давно. С того момента, как мой покойный дедушка впервые ступил на серые плиты улиц, прошло уже больше двадцати лет. За это время моя семья планомерно обшаривала дома, находящиеся на окраине. Со временем и с небольшим участием других семей, еда на окраине кончилась, и уже моему отцу пришлось заходить всё глубже и глубже в город. Там он пару раз видел его. Закованного в тяжеленный костюм и дышащего раскаленным паром. В эти дни отец прибегал на то место, которое мы выбирали для ночлега, забирался в свою палатку и не выходил оттуда. А мы - я, моя мать и две моих младших сестры - понимали, что еды сегодня не будет. Дверь тихо скрипнула, пропуская меня в просторный вестибюль, усыпанный стеклом. Эх, жили же люди когда-то. Если не считать огромной тучи пыли и битого стекла на полу, то это место сохранило остатки потерянного очарования. На стенах висели покосившиеся картинные рамы, в которых были заключены порядком выцветшие холсты. По углам навечно замершие стояли роботы-дворецкие. Кажется, так их называл дед. Сотворённые для того чтобы служить, они разваливались от губительного, ядовитого времени. Я прислушался. Где-то в глубине здания свистел ветер, под ногами хрустело стекло. Надеюсь, что удача не оставит меня сегодня. В последний раз бросив взгляд на холл, я поспешил к лестнице, ведущей на самый верх. Тяжело вздохнув, я поставил ногу на первую ступеньку.***
Тяжелый сапог глухо ударился о первую ступеньку, ведущую к неприметной деревянной двери с облезающей с неё краской. Человек в чёрном плаще слегка склонил голову и, надеясь, что в доме есть ещё кто-то способный открыть дверь, постучал. Тишина. Режущая, противная. Человек вспомнил, что когда-то давно, ещё до эпидемии, жизнь в этом месте била ключом. Тут звонко и заразительно смеялись дети, взрослые со слезами благодарили живущих тут людей за помощь. Молодая девушка - кажется, её звали Ниной - без перерыва приводила в большую светлую залу людей, детей, всех, кому эта помощь была необходима. Там, в свете нескольких свечей, чуть покачиваясь в кресле-качалке, сидел слегка тронутый старостью мужчина. Он искренне улыбался каждому, кто входил в залу, вставал со своего кресла и подходил к пациенту. И так до бесконечности, пока ночь и усталость не отпугнут посетителей. Только тогда мужчина мог отдохнуть. Он садился в кресло, укрывался старым потрёпанным пледом, который походил больше на половую тряпку, чем на плед, и засыпал. Чтобы с самого раннего утра снова принимать в своём доме больных. Яростно-жалобный вой за спиной заставил человека в плаще, всё ещё стоящего перед закрытой дверью, оторваться от воспоминаний. Дела не терпели отлагательств. Поэтому, поправив свою страшную, похожую на клюв ворона маску, он с силой ударил дверь ногой. Давно не крашеное дерево не выдержало, и дверь, поддавшись, распахнулась. В тёмном холле его, как обычно, встретила Нина. Девушка полулежала, привалившись к холодной стене. Человек в плаще присел возле усыпанного язвами тела и потянулся к шее, желая пощупать пульс. Нина, вечно весёлая Нина, была мертва. Окончательно и бесповоротно. Человек в чёрном плаще выпрямился, быстро перекрестился и двинулся дальше по тёмному холлу. Холодные стены очень скоро вывели его в залу, которую он так хорошо помнил. Эпидемия сильно потрепала это место. Свечи в красивых золотых подсвечниках больше не горели. Пол был усыпан какими-то подозрительно зелёными хлебными крошками, а в углу плёл сеть огромный отвратительный паук, который то и дело покачивал своими жвалами. В кресле качалке, по своему обыкновению, закутанный в дряхлый плед лежал мужчина. Весь покрытый язвами, погрязнув в пучине безумия, он что-то шептал, уставившись в потолок. Человек в чёрном плаще медленно, чтобы не напугать безумца, подошёл к креслу-качалке, аккуратно поставил свой чемоданчик на давно немытый пол. Помедлив несколько секунд, он щёлкнул замком своего саквояжа. Там аккуратными рядами лежали стеклянные шприцы. Длинными пальцами в перчатках человек в плаще вытянул один из них, встряхнул его, пустил из иглы длинную струйку лекарства. - Сладких снов, отец, - вогнав иглу в шею сидящего в кресле мужчины, печально проговорил он.***
Сто восемьдесят один, сто восемьдесят два, сто восемьдесят три. На сто восемьдесят четвёртой ступеньке лестница закончилась. Думаю, хватит. Аккуратно выглянув в коридор и не заметив никаких странностей - ну, если не считать того, что окна были выбиты даже тут - я тихонько подошёл к первой попавшейся двери. Потом, покрутив ручку и поняв, что дверь надёжно заперта, я чертыхнулся и двинулся к другой. В следующий раз нужно будет захватить отмычки. Да, Всевышний очевидно решил жестоко пошутить надо мной. Только пятая дверь оказалась открытой, и я, благодаря забывчивости бывших хозяев, быстро проскользнул внутрь квартиры. Пыль и тусклый свет встретили меня там. В первой комнате всё было перевёрнуто вверх дном. Возможно, постарались животные. Хотя ни одного я по дороге сюда не видел. А возможно - просто чересчур сильные ветра. Раздумывать было некогда. Поэтому я поспешил к неприметному, очень и очень узкому шкафчику у самого выхода. В таких шкафах люди старого мира хранили огромную тучу сумок. А прежние жители как будто знали, что когда-нибудь человечество будет в них нуждаться. Выбрав из вороха ручек и расцветок самый вместительный саквояж, я аккуратно пересёк комнату. Отец как-то говорил, что все квартиры тут были построены по одному принципу. Сначала шла большая комната, в которой встречали гостей и всячески развлекались. Затем - комнатка поменьше. Чёрт его знает, что там было раньше - отец не знал. В любом случае, еды там не было. Дальше была огромная спальня. Там-то и находились основные запасы продовольствия. Чтобы сыто есть и сладко спать, я так понимаю. Несильно размахивая сумкой, я прошел во вторую комнату. Обстановочка там была ничуть не лучше, чем в первой. Обшивка на древних диванах была вспорота, пол устилал ковер из белого поролона. Если бы не чёткое задание отца добыть еду, я бы не постеснялся собрать с пола всё. Некоторые фанатики, особенно повернутые на старом мире, делают из начинки таких вот диванов великолепные подушки и обменивают их на еду и оружие у таких же любителей ностальгии, как и они сами. А с нами, теми, кто им притаскивает материалы из городов, они тоже могут чем-нибудь поделиться. Я потянулся к ручке третьей двери, но она неожиданно начала крутиться, заставив меня отпрыгнуть на несколько шагов. Страх парализовал меня, и я мог лишь смотреть на то, как из дверного проёма появляется нечто, окружённое клубами белого пара. Лекари. Те, кто были призваны спасти нас. Те, кто создавался для того, чтобы в нашем светлом будущем не осталось смертельной заразы. Их тела кололи шприцами, изменяя и улучшая их. Их облачали в чёрные, непроницаемые и очень тяжёлые костюмы. На их спины навешивали резервуары с напалмом и выпускали в мир под молитвы капелланов, надеющихся на то, что их новые творения избавят мир от пандемии. Отчасти правители старого мира оказались правы. Лекари великолепно справлялись со своей задачей. С каждым месяцем количество заражённых всё уменьшалось и уменьшалось, и вот однажды их не осталось вовсе. Но лекари не остановили свой огненный поход. Они начали жечь оставшихся в живых с таким же усердием и рвением, как если бы они жгли больных. И старый мир, орошаемый зажигательной смесью, сгорел, оставляя после себя лишь покинутые города. И вот теперь он, один из многих, кто остался бдеть по покинутым городам, стоял прямо передо мной. Его лицо было скрыто маской, но я всё равно ощущал на себе его полный злобы взгляд. Вот и всё. Тварь резко рванулась вперёд, изрыгая из себя белый пар. Сильные пальцы сжались на моём горле. В глазах резко потемнело. Я почувствовал, что лекарь куда-то меня швыряет, а потом - только великолепное ощущение полёта. Последнее, что я видел в своей жизни - это огромное тело лекаря, который выбросился из окна высотки следом за мной.***
Как только дыхание мужчины, сидящего в кресле, затихло, человек в плаще засуетился. Он поднял бездыханное тело с кресла и уложил его на пол. Потом накрыл его упавшим на пол пледом. Переведя дух, человек в чёрном плаще вернулся к двери и за ноги притащил из тёмного коридорчика труп Нины. Уложив её рядом с отцом, он потянулся за своим чемоданчиком. Подняв его с пола и ещё раз придирчиво осмотрев уложенные аккуратными рядами шприцы, человек собрался уходить. Но путь из некогда жилого дома ему наглейшим образом преградил явно пробравшийся через открытую дверь полубезумный юнец. Его лицо, как и у всех в этом проклятом городе, было покрыто язвами. Он что-то пытался говорить, но повреждённые болезнью связки его не слушались. Человек в птичьей маске, стараясь не провоцировать безумца, аккуратно щёлкнул замком чемоданчика. «О, боги! Я ведь обещал убить сегодня только одного!» - устало подумал он, сжимая в кулаке шприц. Безумец, который, скорее всего, заметил этот манёвр, промычал что-то невразумительное и бросился на человека в плаще. Последний не растерялся и лёгким, почти незаметным движением, вогнал короткую иглу в глотку психа. Потом пальцы человека сжались на тощем, покрытом волдырями горле безумца. Прошло несколько секунд, и безумец затих. Тогда человек в чёрном плаще разжал хватку, небрежно переступил через труп. Выйдя в открытую дверь, он зашагал по улице, не обращая внимания на плач и стоны. Впереди его ждало ещё много, очень много работы. Зараза должна быть истреблена...
