Не по-детски

Из дневника Сакуры Харуно: Окуну я себя в целлофан, тот, с прогнившими мечтами, Помнится, нам было всего-ничего лет, сколько за нами Стояло всего, а подсветка из этого ярко освещала, А потом, случайно, мы во мраке загородились стенами. Моя рифма крива, спотыкается, заикается, рушится, Она, как и я, пьяна, с больным разумом, рвется, Она, как и я, давно забыта, да тьмой душится, Она, что кот с перебитым хребтом, сипит, но жмется. Ты плевал в меня, улыбаясь в лицо, без зазрения. Ты смеялся, ломал нутро, разбивал его и дробил, Ты плевал мне в лицо смесью злости и презрения. Ты давил меня, что насекомое, паутиной обвил Меня, бабочку глупую, выпорхнувшую из кокона, По наивности доверившую тебе свои хрупкие крылья. Ты смотрел на меня, что король, с высокого трона, Пировал со мной на бале безумия, а потом - на колья, Без зазрения совести распял ты любовь, ну и пусть, Говорил ты мне улыбаясь, ну и пусть, рассудок икал, Спотыкаясь в безумии черных глаз, что наизусть Успела я изучить, что успела я приютить, и убежал, Оставляя меня в разрухе себя, оплетенную в чернь Паутины, что соткали твои пауки, заведомо ядом Пропитав. Я ж изначально твоя жертва, мишень, Должна была сдохнуть заведомо под злости градом. Ан нет, такие не умирают, но сходят с ума и лукаво Смотрят потом на всех свысока. Как, ты не знал? - Что пойду по твоим стопам, пряча клинок? Ах, браво, Я тебя буду медленно резать, и, кого б ты ни позвал, Себе, жалкому, на помощь, буду приходить извечно я И в сознание, сны, в кошмары, да я стану твоим адом, Возвращая долги, которые платежами красны, и в моря, Багровые от твоей крови, топить, а ты скули, но рядом Буду только я, ведь я - не ты, и мою компанию ты люто Возненавидишь. Такие, как я - не бросают, но в ответ - Не без удовольствия тебя сожрут, лишая всего, лжеуюта, Ведь такие, как я, сумасшедшие, воют, но дают себе обет, Поймать и растерзать своего любимого, что сбежал трусом. Как же, любимый, ты мог подумать, что без меня проживешь? Как же ты наивен, что подумал, посмел, не дергая усом, Что не вырвусь из той паутины, а ты под корень сорвешь То, что тебе было истинно по доверию подарено? Да ты глуп, Если смеешь думать, что за сломленное марципановое сердце, Я с клешнями заржавевшими не пойду за тобою вырывать зуб За зубом, чтоб в крови ты харкал и захлебывался, а лицо, Что когда-то мною было так любимо, не исказится от боли. Ведь не думал ты, что бабочки с оторванными крыльями Превращаются в жутких монстров, но возвращаются к воле. И ползут они к цели слепо, но свято, и рвут зубьями, Плоть обидчика, осрамившего самое ценное, наивность, Что подарена была тебе, но затоптана злобно ногами. Вот теперь и тебе суждено познать мою непрерывность Безумия. Ничего, подумаешь, поменяемся берегами. Вот теперь я буду оплетать тебя твоей же паутиной, И ломать, и сжирать, и выкручивать, что когда-то Посмел ты меня уничтожить и утопить под той тиной, Бурлившей в тебе вкупе с ненавистью так богато. Моя рифма крива, спотыкается, заикается, рушится, Она, как и я, пьяна, с больным разумом, рвется Она, как и я, давно забыта, да тьмой душится, Она, что кот с перебитым хребтом, сипит, но жмется. Я в ужасе вскочила. Тьма в комнате была непроглядной. После психушки я полюбила все черное и возненавидела холодную воду. Пальцами себя ощупала, устраиваясь поудобнее. Мне опять снились кошмары. Каждую ночь, на протяжении года после освобождения, мне снятся эти адские пытки. На этот раз была ванна с килограммами льда - успокоительное. Казалось, холод из сна не желает выпускать из своей власти. Меня передернуло, потому что я была опять во власти санитаров, которые крепко держали мое вырывающееся тело. Тогда меня неоднократно избивали, а потом все списывали на припадки бешенства. Ни одна по их меркам здравомыслящая сволочь не додумалась (хотя все они знали), что у человека, перенесшего инсульт, меняется осязание. Что холодное может вдруг стать таким ледяным, а теплое - обжигающим. Санитары все знали, но им было наплевать. Ведь я не отпрыск какого-то богатого чиновника, что засунут в дурдом для лечения наркозависимости. Нет, я была воплощением зла, которое нужно истреблять. Даже не знаю, что может быть хуже садисткой ухмылки санитара. Ведь не объяснишь ему, что мое тело мне не подвластно, что осязание не желает подчиняться, а вестибулярный аппарат вдруг приобрел черное чувство юмора. Врачам нужна была слепая покорность. И чихали они на полупарализованное тело. На часть лица, что не желала работать, напрягая мышцы для миллионного вопроса, ответ на который мне стоил адских усилий. И лед, лед... Казалось, он иглами прорывает кожу, заставляя кровь в венах стыть. Но я знала, точнее мой рассудок, что рано или поздно тело начнет возгораться жаром боли. Меня не доводили до обморожения. На беду санитаров я находилась под защитой семейства Яманака. Я села в кровати. Ноги спустились на пол в поисках тапочек. Моя трость была рядом. Не могу по сей день привыкнуть к ней, ведь мой врач заставлял изнурять пострадавшую ногу хождением без опоры. Какая же это роскошь, подарок Ино - трость. Какая роскошь - спать в тишине и не слышать воплей обезумевших, сошедших с рельсов разума, разбитого вдребезги. А соседи мои выли люто по ночам, а некоторые - круглые сутки. Ведь всем насрать, и охрана с санитарами находятся в некой изоляции от этой инфернической какофонии. По ночам обитатели дурдома превращаются в демонов, завывающих на сатанинском языке. Но можно даже с этим смириться, если ты хочешь жить. А я хотела, у меня же был маленький повод с претензией на глобальность. Я же ждала заветную весточку от Учихи. Затравленная, боялась назвать его именем того-кого-нельзя-произносить. Уж больно мне не пришлась по вкусу шоковая терапия электричеством. Мне хватило трех раз, закончившихся подобием приступов эпилепсии, чтобы зарубить у себя на носу - не произноси Его имя вслух. Но Мадара, ядом, паразитом, намертво врезался в меня и пропитал собой. Эх, говорят, сумасшествием не заразиться, тогда что, черт возьми, произошло со мной? Ведь существование этой личности подтвердила Ино. Но. Что такое голос одного в защиту убийцы двоих? Особенно если учесть тот факт, что Учиха просто исчез из страны в свои Штаты. Этот момент, как и тот мачете в ребрах - сверлил сознание зубной болью, и ни одно обезболивающее не могло спасти меня от боли. И я действительно стала походить на наркоманку, которую так отчаянно пытаются выдернуть из прогнивших лап зависимости врачи. Да, в какой-то момент я сломалась. В какой - не помню. В психушке нет счету дней, там лишь передышки от пыток, потому что врачам не нравились мои утверждения и одна навязчивая идея. А когда им что-то не нравилось, они не скупились на новые и изощренные пытки. Это еще хорошо, что за мной кто-то был, а экспериментальное лекарство никак уж не применить к подопечной Иноичи. И в душе я улыбалась злорадно, но санитары так мстительны бывают по ночам, когда о ненормальных все забывают. Особенно если кто-то из них - знакомый отца убитой Шион. Конечно, поначалу мой рот не мог привычно улыбаться, но и с этим я справилась. Мне повезло, что даже таким, как я, назначается реабилитация после инсульта. Вот тогда санитары меня теряли на добрые две недели, но конвой все равно был приставлен к Токийскому психопату. И я кое-что поняла: многие в психушке притворяются, лишь бы над ними не издевались врачи. Я - не исключение. За девять гребанных лет я ни одной весточки не получила от того, за кого пошла с головой до конца. Оставались лишь родители, последнее, ради кого нужно было жить. К моему огромному сожалению, Харуно Сакуру, невменяемую, инвалида, не отдали под опеку моих же родителей - посчитали их недостаточно хорошими и благополучными. Ками, а у меня самые чудесные родители. Но куда было надежнее меня отдать главе полиции Токио и выдающемуся психиатру-криминалисту. Ведь маньяки и их разбор были коньком Ино, вот только в ней психопата, почему-то, никто по сей момент не разглядел. И мы, если так подумать, легко отделались. Мне нужна какая-то реальная терапия, чтобы избавиться от ужасов во снах. Кстати, моя книга произвела огромный фурор. Эдакая сказка. Ино на славу постаралась с концовкой, и, когда я читала, то слезы лились по щекам. Мы были вместе в Мадарой... И это было так странно, словно из другого измерения, словно Алиса и Чеширский кот все-таки встретились, нашли друг друга и стали жить-долго-и-счастливо. Бла-бла-бла. Вот только я что-то счастливой не выглядела и с каждым днем понимала, что начинаю ненавидеть Учиху. Любовь ушла вместе с тоской и надеждой, впуская боль. Хоть что-то, что могло бы стать двигателем и запускать механизмы организма. Чтобы не оскотиниться, несмотря на то, что я - инвалид. Оставить хоть какое-то чувство собственного достоинства. Когда я выходила из больницы, врач отдал Ино огромную кучу писем: их было около сотни за девять лет. Сволочи, меня просто изолировали, испугавшись срыва. Но самое дорогое им не удалось отобрать - мой рассудок. Но иногда они были близки к этому. Мои родители смотрели на меня с жалостью. Мать поседела, отец перенес инфаркт. Как же мне стыдно было смотреть в их замученные лица. Единственный ребенок, а такая трагедия. Но что им пришлось пережить, когда меня арестовали, когда начались все эти экспертизы, репортеры, озверевший Эй, который напал на мою мать! Я этого никогда не забуду. Здоровый амбал не полез к моему отцу, мужчине: он, по привычке, набросился на "отродье женского пола". Я знаю, что этот ублюдок избивал свою дочь, порождение шлюхи, которая сбежала в панике. Это я на суде узнала. Ох, как этот змей извертывался, когда дошло дело до их семейки. Но я себе зареклась: за мать прикончу, если не получится - лишу рук. Бедный мой отец боролся за меня до последнего, а с ним и мать. Мне удалось поведать им историю, и мне поверили. Мои родители знали, что же случилось с загадочным Учиха Саске, вот только доказать мы это не смогли. Но я знала и была уверена, что мои родители в меня верят. Потом, когда мы приехали к Яманака, в мою новую комнату, Ино стала читать письма. Ками, сколько всего произошло... Моя дорогая Таюя скончалась через год после трагедии. Узумаки уехали из Токио, живут где-то на окраине. Карин, конечно же, осталась с Суйгецу. Дейдара известный скульптор, у Тен свой магазин косплея. Хидан? Только год тому назад начал встречаться с Югито Нии. Вся прибыль с книги идет на мой конт, который за Ино. Ах, да. Фонд имени Хоккумон и Кагуя Таюя оставила мне и Хидану. Мой друг восемь лет делал какой-то парк для людей с ограниченными возможностями. В письмах говорилось, что я там очень сильно ожидаема - лучшее место для реабилитации. Дейдара, оказывается, нарисовал все иллюстрации к рассказу. Конечно, мои друзья читали книгу и узнавали то настоящее, что пришлось под выдумкой преподнести всем меня знающим. Поэтому письма, датируемые после выхода книги, доходили до десятков. И все, как проклятые, молчали об Учиха Мадаре. Саске в определенный момент кончился для меня и просто умер. И я даже не знаю, кто из них более подлый. Но я не знаю, как бы поступила на месте Учихи, пытаясь спасти свою семью. Ведь у него не было Ино, ему повезло в этом меньше. А я сделала всю черную работу. И это, пусть и неправильно и ненормально, грело мою душу и заставляло украдкой улыбаться. Потому что моя совесть была чиста. Хотя, выход книги явно подорвал Эя. Он стал писать жалобы на агентство, подавать в суд, полицию. Моя маленькая месть за родителей стала воплощаться через чужие руки - крестный Узумаки, он же Джирайя, он же величайший писатель-современник, взял мою рукопись под протекцию. И Эй захлопнулся, что крышка гроба, мертвенно. Конечно, он не знал, что за ним начнут бегать журналисты, что начнутся преследования. Моя рукопись делала свою работу медленно, как яд, но четко. Риноса, мать Ино, в ужасе пыталась развестись, но муженек не давал согласия. Эй стал избивать женщину, все больше погружаясь во тьму ненависти к отродью, родившему убийцу его дочурки. Но, конечно, ублюдок не понимал, что сам разрушил свою кровиночку. Но обезумевшему родителю это не объяснишь, а я знаю, насколько Эй глух к здравому смыслу. И, как ни пыталась Риноса сбежать, муженек ее вылавливал и отправлял на каникулы в травматологичку. И, как и большинство женщин моей страны, мамаша Ино терпела и молчала, с грустью начав понимать, с каким идеальным мужчиной она когда-то развелась. Тщеславие, гордость, французский манер - все это казалось ей глупостью. Но вот только я себе зареклась, что доберусь до этого ублюдка, который посмел поднять руку на мою мать. Ино же сволочь - она мне не простую трость подарила, а со встроенным штыком. На рукоятке имелась кнопка с тайным механизмом, и антикварную вещицу когда-то мастерил гений. Не хватало лишь яда, как в старые добрые времена. Был ли это намек со стороны подруги, или же мне показалось? Ведь Яманака ничего не сказала про тайную смертоносную штуковину, но, даря мне ее, взгляд девушки был странным. Конечно, ведь мне все сойдет с рук, как неадекватной. И до Учихи я доберусь рано или поздно. Как-то это не честно, спасая свою шкуру, разрушать жизнь моей семьи. Что-то я не помню, чтобы добровольно делала подношение в виде своих родителей к этим темным глазам. Но Эй первый получит от меня подарок судьбы. Я захоронила свою любовь где-то на донышке сердца, заботливо посыпая ту добротными горстями пепла. А сверху рассыпала те самые зеркала Алисы, что пробивала, в надежде добраться до своего Чеширского кота. И, когда было достигнуто последнее зеркало, показывая мне свое же отражение - жалкое, отвратительное, которое являло лишь бледную тень меня самой, - мир взорвался. Но даже тогда, любившая безумно Мадару, я не осмелилась подмести эти осколки да выбросить их. Нет, я, что прогнившая гуща, впитала в себя эти кусочки разбитой жизни. Даже они были дороги, и я не прекращала их лелеять. Все что угодно, но не пустота. Ведь эту веру я приняла и стала адептом. Веру на двоих, и ждала прихода персонального Мессии. Мой не без того больной рассудок верил, что Учиха намеренно заточил в Ад, чтобы потом вознестись на небеса, на те самые, которых мы достигали вместе. Но с каждым днем Тьма захлестывала собой, а надежды на просвет не было. Я не знаю, сколько раз человек может ломать то, что уже разрушено. Бесконечность в виде петли - душила. И правда, тяжелым молотом крушила, выбивая крохи надежды под ноги того, кому я на алтарь для темных глаз поднесла себя. И, как бы мне страшно ни было, в один прекрасный момент все же пришлось взглянуть опять своему правдивому отражению. Принять правду. Меня заведомо обманули. Разыграли все как в партии покера, блефовали. Я стала писать у Ино. Моя скромная обитель позволяла. Кровать, главное, что не холодный бетонный пол психушки, да стол со множеством полочек. Подруга заботливо наполнила их разноцветной бумагой, ручками, стикерами и карандашами. - Пиши, выплескивай все, зачеркивай, рви и снова пиши, - повторяла она, нежно улыбаясь. И я писала, знала, что Ино будет первая, кто в восторге закружится по комнате, начнет шептать мои слова. И мне было легче. Десятки страниц, наполненных бессвязными мыслями, но все они пропитаны тоской и болью. А Яманака продолжала завороженно и влюбленно всматриваться в мои строки, находя тысячу и один смысл. Что мне оставалось делать? И я писала. В одно утро я проснулась и поняла, что дышится как-то по-другому. Какое странное чувство вязко осело в груди. Было одновременно тяжело, но приятно. И я вдруг вспомнила старое, но давно забытое ощущение. Предвкушение - имя ему. То самое, то редкое, которое будоражит приятно, волнительно. То самое, которое по весне пробуждается вместе с набухающими почками на ветках, готовящее помимо листьев разродиться сочными бутонами прекрасных и ароматных цветов. Я огляделась, словно пробуждаясь. Странно, впервые за год я смогла различить цвет стен - он был нежно лиловым, что меня умилило. Какой-то отголосок детства, милый. Ино пришла с ночной смены, валясь с ног. Семь утра нас встречали ярким и поднимающимся диском солнца в окне. Иноичи продолжал сладко спать в своей комнате. - Привет, - как-то возбужденно вырвалось у меня, что сразу же вырвало подругу из сонливости. - Ты сегодня выглядишь как-то оживленно, - хмыкнула она, смотря на мои пальцы, которые я судорожно теребила. - Опять кошмар? - Нет, я проснулась, - многозначительно и заговорщически хмыкнула в ответ. Сегодня, впервые за год, я действительно проснулась, выходя из колдовского забвения. - Я хочу прогуляться по городу. - Ты уверена, что не нуждаешься в моем сопровождении? - как бы Ино не старалась держаться бодро, усталость свое брала, заставляя глаза блондинки слипаться. - Уверена. Я же не могу вечно сидеть, закрывшись от всех. Кажется, если я хочу что-то поменять в своей жизни, то должна взять ответственность в свои руки. - Ты же знаешь, что тебе, м-м, нельзя одной без сопровождения, - раздалось за моими плечами. Иноичи стоял в дверном проеме и хмурился. Казалось, что меня окружают кроты: одна боролась, чтобы не заснуть, второй - чтобы проснуться. - Ну, вы же знаете... Я не наделаю никаких глупостей... Больше не наделаю, - мое горло сдавливалось от воспоминаний. Это ужасно, наверное, но я не жалею о содеянном. - Я даю добро, но только тебе придется спрятать волосы и лицо. Упаси Ками кому-то увидеть твой розовый волосяной покров. И так ты с тростью. - Да мало ли хромающих, - хмыкнул Иноичи. Вот точно, моя семейка сумасшедших. Если бы не их вера в меня, то не знаю, где бы я была сейчас и как бы пережила эти жуткие десять лет. - Папа, - бровь дочери взметнулась вверх, показывая возмущение. Но сам глава полиции давал одобрение своей подопечной. - Главное, чтобы Сакура не нарвалась на Эя, - буркнул мужчина, ставя на плиту чайник и поджигая конфорку. - Иначе это добром не закончится. - Да уж, - потянулась блондинка, а потом попрощалась, сказав, что бренное тело требует отдыха - предстояла еще одна ночь на дежурстве. - Ты пьешь свои успокоительные? - невзначай спросил Иноичи, небрежно на меня обернувшись через плечо. - Конечно, - спокойно ответила и пожала плечами. Хорошие таблетки - блокируют все дурные мысли, оставляя сознание трезвым. Но у дурных мыслей есть свойство, как у воды, просачиваться в любую незащищенную трещинку. Однако я, конечно же, не признаюсь отцу Ино, что такое случается очень часто. Черт возьми, из меня ни электричеством, ни льдом не смогли выбить что-то, какие еще успокоительные?! - Хорошо, тогда попьем кофе и поедем вместе. Я довезу тебя до парка. Я кивнула, приподнимая уголки губ в подобии улыбки. Ками, это было сложно, потому что одна часть не поддавалась так, как раньше. Вот ужа даже не знаю, что хуже: не владеть своим телом или рассудком, потому что при втором варианте ты не думаешь о первом вообще. Мы пили кофе в уютном молчании, и я таращилась в окно. На дворе действительно расцветала весна. Гормоны. Это все чертовы гормоны, подумалось мне. Вот откуда это волнение, что тенью закралось мне в ошметки марципанового сердца. Я невольно еще раз попыталась улыбнуться. Мне было приятно, потому что впервые за долгое время тьма рассеивалась, развеивая густой туман боли, и просветы волнительной надежды жалобно пробивались ко мне. Это действительно странно, когда ты себя давно похоронил. Когда ты знаешь, что такого просто не может быть. Однако поговаривают, что если человеку что-то ампутируют, то тело все равно болит в лишенной части. Просто память. Наверняка и в моей грудине так. Наваждение какое-то да и только. Я надела черную толстовку. Теперь уже длинные волосы, суховатые, почти большая часть которых была обломана, закручивались в высокий жгут на макушке. Это тускло-розовое безобразие отросло ниже поясницы. А потом рост как будто прекратился. И с ним остановилось все то болевшее. Я словно израсходовалась. Шрам было не видно, хотя неровность на черепе с распущенными волосами была заметной. Черный капюшон скрывал мою макушку, заботливо накрывая половину лица, ровно ниже бровей. Очки, черные, с зеркальным отражением, заботливо скрывали глаза. Трость в руках, кроссовки, черные спортивки обтягивали мои костлявые ноги. Я исхудала, напоминая призрак себя шестнадцатилетней. Прихрамывая, я последовала за Иночи, который надел свою форму и зачесывал длинные белокурые волосы. Мы вышли. Мужчина заботливо открыл двери, а я забралась на сиденье. Трость оказалась между ног, а здоровой рукой я пристегнула ремень. Мы ехали в молчании, и Токио вдруг стал меня встречать. Все зеленело, с каждой секундой обогащаясь теплым воздухом, нежными лучами солнца и сочной яркостью. Казалось, ветви, длинные и толстые, тянутся к лобовому стеклу, растущие на многочисленных витиеватых аллелях. Лужайки распускались всеми цветами радугами. И проклятое солнце мне улыбалось. Все было красиво, настолько, что стало подташнивать от раздражения. В глубине меня все желало дождя. Оплакивающего и тоскливого. Солнце же было насмешкой. Конечно, погода не считается с моей десятилетней трагедией, да и тебе, Харуно, пора бы перестать переваривать собственное дерьмо. День за днем, с извращенным упоением. Даже черви в трупах уползают, когда сжирают плоть, а я себя разлагаю с удовольствием. Но, знаете ли, очень тяжело вдруг взять и отказаться от того, чем ты выживал девять лет. А потом вдруг понять, что это абсолютно никому не нужно. Мне было смешно, и хорошо, что я была под успокоительными - Харуно Сакура лелеяла свою надежду, несла ее высоко и гордо над головой, оборонялась до последнего. Но Учиха не появился. Его любимая тьма глаз не затмила это поганое солнце, и не зацвели в моей душе черные бархатистые розы, не оплели меня мадаровские пауки в свою ядовитую паутину. И Тьма не объяла меня. Его Тьма не стала пришествием, забирая меня в сады черни, что была только в глазах Учихи. Все осыпалось серым пеплом под лучами этого яркого солнца. Ведь наша с Учихой магия происходила по ночам, и тогда слова превращались в какие-то заклинания. И мы шептали их, и совершалась настоящая магия. Моего прекрасного темного эльфа вот уже как десять лет нет рядом, а я живу в его чарах, любовно трепеща в ожидании ночи. Да, мне снятся кошмары. Но я сплю в темной комнате, любовно иногда пропуская через пальцы чернь воздуха. Как волосы Учихи. Мы останавливаемся у того самого парка, где когда-то на меня напал Джуго. Башня не светится, и мои губы трогает грустная улыбка. Одно из волшебных мест, подарившее мне столько счастливых мгновений. Наше первое свидание. Иноичи заботливо отворяет дверь и подает мне руку. Оставляет несколько купюр - мало ли, я захочу кофе, мороженое, а еще надо купить билет обратно. Мы с Ино всегда его дети, девочки. Я благодарю и прощаюсь. Перед моими глазами проносится та самая зима, руки чувствуют тонкие перчатки Мадары, заботливо укрывающие его пальцы от первого мороза. Наши поцелуи, снег на глазах и щеках. Я дохожу до первой скамейки и сажусь. Начинаю плакать. Одновременно улыбаюсь и корчусь от боли. Где же ты, черт возьми? Почему ты живешь без меня? Как ты мог? Эти вопросы давно не меняются, целых десять лет. Лекарства, которые хоть как-то спасали до сего момента, теперь теряют власть над моей психикой. Я реву, и мне становится легче. Я словно на кладбище воспоминаний. В голове раз за разом, что сверло, жужжат наши пафосные диалоги. А помнишь? - спрашиваю я у себя. Помнишь ли ты, Сакура? И в голове звучит голос Учихи, а я вдруг улыбаюсь. Вот, что не возможно у меня забрать. Голос. И действительно, его черты лица давно расплылись в бреду, но этот голос никуда не девается. Я пропитана им, и становится вдруг намного легче. Нет, мне это не приснилось. Не показалось и не родилось в сознании. - Сакура? Сакура, это ты? - вырывает меня смутно знакомый другой голос из поминок воспоминаний. Медленно поворачиваю голову. Передо мной стоит Темари. Четыре хвоста неизменны даже по сей день. Зеленые глаза так ярки, а изумление на лице сродни моему. - Ты? - невольно вырывается у меня, и перестаю хлюпать носом, а рука автоматически тянется к рукоятке трости. Девушка бросается на меня с улыбкой и обнимает. Конечно, мои розовые брови меня выдали. Ни у кого таких нет во всем чертовом Токио. А я не могу знакомую обнять в ответ, потому что не хочу. Она часть катализатора моего срыва. Тело напрягается. Отцепись от меня, слышишь? Пока я не ранила тебя тем самым штырем, надежно спрятанным внизу трости. - Сакура, как ты? - блондинка спрашивает меня, чуть отстранившись. Ее проницательные глаза сверлят меня внимательно. - Да так себе. - Мне нечего тебе сказать. Извини, я слишком больна собой и ИМ. - Ками, Харуно, я пыталась с тобой связаться, но тщетно, - виновато опускает глаза, теребит свои руки. - Я у тебя по жизни в долгу. - Это еще почему? - недоумеваю, и становится паршиво на душе. - Ну, я бы сама ее убила, но ты опередила. Я хотела ее убить, я! - шипит Темари, болезненно смотря мне в лицо. Что ты, черт возьми, несешь? Десять лет спустя?! Мои плечи напрягаются, и я еле сдерживаюсь, чтобы не оттолкнуть старую знакомую! - Перестань, - цежу сквозь зубы. - Что сделано - то сделано. Радуйся, что это не тебя упаковали в психушку. Живи и радуйся. - Так я и радуюсь, - рычит Темари в ответ. - Ведь я была в шаге от твоей горячки, понимаешь? Учиха просто искал руки, которые все сделают за него, - называет она простую истину, которую я все эти десять лет так пыталась затоптать. - Я знаю, - горделиво вздергиваю подбородком. Что я тебе еще могу ответить? Да, я раздавлена и уничтожена. Это и без тебя понятно. Но все же я пытаюсь существовать, жалко цепляясь за любимую тьму. - Я сочувствую, Сакура, - шепчет Темари, обнимая меня так нежно. Дерьмо! Она искренна в этой жалости ко мне, и понимаю, что вот другой человек, который мучился по-своему десять лет. Да чтоб ты сдох, Учиха! - Я знаю, - повторяю и заставляю себя погладить знакомую по спине. - Я теперь с Сасори, - отрываясь от меня, радостно говорит Песчаная. - Мы посадили Данзо... - Кто такой Данзо, Сасори? - моя память категорически не хочет воспроизводить хоть малейшую зацепку на эти имена. Они кажутся такими чужими, словно и не из моей прежней жизни. - Это долгая история. Может, зайдем в кафе? - дружелюбно спрашивает, а я соглашаюсь. Ведь Ино о многом молчит, что партизан, а Темари, кажется, готова со мной поделиться новостями. Все ж какое-то разнообразие. Все же кто-то, кто мне близок, с кем меня связал Мадара и из-за кого я взревновала. Тупая боль моментально саданула сердце. Ками, только лишь от воспоминаний. Когда нам принесли кофе, Темари уставилась на меня, будто я была диковинным зверьком. Неужели она не боится Токийского психопата?.. И тут до меня доходит кое-что. - Где ты была в момент суда? Когда... - Нужны были твои сраные доказательства и слова поддержки, а? А?! - Сасори меня увез подальше из города, - опуская глаза, говорит она. - Я бесилась и ненавидела тебя, Харуно, потому что ты украла у меня то, что принадлежало мне по праву. - Вот уж не думала, что у нас теперь существует право первой руки на убийство! И после этого я - психопатка? Я вас умоляю... - Он запер меня в своем загородном доме, понавесил решеток и замков, сделал все, чтобы я... не убила тебя. - Зеленые глаза вспыхнули не без злости. - Ты убила и Шион, и Джуго, не оставляя мне никого, чтобы я смогла хоть на малую каплю заглушить жажду мести. Ты даже не представляешь, что со мной творилось. - Могу представить. За девять лет у меня богатый опыт, - надменно я хмыкнула в ответ, напоминая, что как бы не на курорте проветривала себя. Глоток кофе меня успокоил. - Да, - кивнула она. - Он с тобой связался? - вдруг сменила она тему так же неожиданно, как появилась полчаса из ниоткуда передо мной. Я не ответила, уставившись в окно. Черт возьми, Харуно, стоило тебе на секунду снять солнечные очки, как тебя настигли отголоски прошлого. Не самая лучшая компания. И ведь не зря у меня было странное предчувствие. Мозги еще не атрофировались. - Ясно, - коротко сказала Темари и вдруг встала. - Он сейчас в Токио, - и рванула с места, оставляя меня в прострации. Мир перевернулся с ног на голову. Зеркальное отражение в очередной раз разлетелось, теряя изображение Учихи. Огорошив, Темари что-то завела во мне. Механизмы рассудка судорожно заработали. Мадара. В. Токио. И. Не. Со. Мной. Я, пошатываясь, встала. Голова кружилась шальной каруселью, и лошадки на ней пробивали дыры в моей черепной коробке. Я опять где-то не удел. Вопросы градом острых игл сыпались из сознания. Прихрамывая, я направилась на остановку, чтобы добраться до дома. Маленькая и глупая надежда, на самом донышке моего заржавевшего сердца, захрипела, изворачиваясь из стороны в сторону. Где, черт тебя подери? Почему сейчас не со мной?! Езда тянулась мучительно медленно, словно назло. Я знала, что теряю драгоценное время. И я бы, обладая малейшей догадкой, немедля бы рванула к Учихе. Ощущение беспомощности и отчаяния вдруг накатили на меня, что цунами. Знать и быть беспомощной. Вот же я, на свободе. Вот где-то ты. И разрастающееся расстояние между нами, пропасть. А еще это проклятое солнце, зловредно щекочущее лицо, пробирающееся сквозь защиту зеркально-черных линз. Упади, исчезни, верни меня во мрак любимых глаз, где я отражалась и была живой. Верните замученную Алису к улыбке ее любимого Чеширского кота. Чтобы наяву убаюкиваться под голос Учихи, дышать им, жить, укутанной в тончайшие ароматы ванили и пачули. Верните мне мадаровскую горечь... Быстро идти не получалось - мышцы атрофированы, и я ковыляла, как могла. Я опаздывала, но была бессильна. Чертова слабость, чертова нога, будь она неладна! Хотя, куда еще больше?.. Ворвалась в квартиру запыхавшаяся. На кухне сидела Ино, опустив голову и сверля стол. Голубые глаза встретили меня хрустальным блеском. - Он... - выдохнула я, стаскивая с себя капюшон, не разуваясь. Мое тело дрожало, язык не желал шевелиться, и лишь только взгляд замученной собаки на живодерне просил о пощаде. Пристрелите меня... Сил не было больше мучиться. - Мне только что позвонили из больницы. Неделю назад были переданы документы от Учиха Саске. Рассмотрев все дело, сопоставив с помощью независимого эксперта, тебя реабилитировали. - Значит, меня посадят? - выдохнула я, а ноздри стали раздуваться, что у взбешенной лошади. - Нет. - Значит, его посадят? - стукнулась я лопатками о стену и медленно начала сползать вниз, и плевать было на ногу, которая тут же болью завизжала. - Нет. - Тогда что, черт возьми?! - рявкнула, не в силах терпеть эту неопределенность! Учиха Мадара был близок как никогда за десять лет, а я валялась на полу кухни, не в силах что-либо поделать. - Что? - По секрету, а это не разглашается, мне сказали, что его тоже реабилитировали в Штатах. Его раздвоение личности лечится только там, и наши доктора, даже я - жалкие букашки перед ними. Учиху соединили. - Что? - меня как будто окатило ушатом ледяной воды. Холодные капли пота на спине ощутимо жгли кожу. - Что соединили? Кого? - не могла я понять, судорожно шевеля губами. - Мадару и Саске. Так должны были сделать. Теперь я понимаю, почему вам было нельзя с ним видеться. У него своя психушка на девять лет была. Только частная, как санаторий, в то время как ты... как ты... - Ино заревела, виновато уставившись на меня. - Это не честно, ты понимаешь? С него там пушинки сдували, собирали воедино две личности, а ты... Посмотри на себя! - она отвернулась, и плечи подруги передернуло. Да, я являла собой мерзкое подобие человека. Жалкое, почти далекое. Но я жива. После всего мой мозг не умер, я жива как никогда. - Как говорила Таюя: все это хуйня по сравнению с мировой революцией, - железным тоном я отчеканила. - Ты не знаешь, я тебе не говорила... - начала опять Ино. Да что, еб твою мать, за день такой? Вначале Темари, теперь Ино, а до этого сотня писем за девять лет, и все молчат в тряпочку! - Я же нашла его адрес в Америке и выслала книгу. Ответа, конечно, не было, но, могу поклясться, он прочел, раз через месяц прилетел, чтобы тебе помочь. - Ино, - устало выдохнула я, не в силах больше получать потрясение за потрясением сегодня. - И ты молчала. - Я не хотела торопить события раньше времени. Не хотела тебе лишний раз делать больно. Я не могу смотреть на разрушенную тебя и понимать, что помочь - не в моих силах. Я только махнула рукой. Учиху соединили. Две личности теперь были одним целым, две памяти, с одним слаженным характером и сердцем. И я не знала, было ли место там для меня. Теперь двое предателей, скорее всего, ненавидели меня, но почему-то снизошли до того, чтобы отдать нужные документы моему врачу. Ох, хотела бы я посмотреть на лица врача и санитаров, как те кривятся в ужасе. Учиха Мадара существовал, и лечение было напрасным, а замученная до инсульта девчонка навсегда останется на вашей совести. Время шло, но Учиха не появлялся в дверях Яманака. Не приходил за мной. Ино молчала, не желая со мной разговаривать. Конечно, ей было тяжело, и я не винила ее. И вдруг я поняла, что в этом доме меня больше ничего не удерживает. Позвонила родителям, огорошила их радостной новостью. Сакура Харуно была реабилитирована и адекватна юридически. Никаких доверенностей нотариуса и опекунов. Я свободна и больше не лишена отчего дома. Через неделю я уже обосновывалась заново у себя в комнате. Мама в ужасе смотрела, как я, пошатываясь, топором разносила это проклятое кресло, кровать и телевизор. Как сдирала обои и смеялась, радостно руша все то, что так мне напоминало Учиху. Я просто должна была стереть в порошок это. Хорошо, что папа меня поддержал. Мы выносили потом мусор. Ездили в магазин, чтобы купить все новое. За столько лет у меня на карте скопилось столько инвалидного пособия, что я аж присвистнула. Да это было целое состояние! А еще гонорар за книгу. Конечно, около половины было потрачено, так как мое проживание у Ино не было бесплатным, а медикаменты для подстраховки больного тела стоили тоже не дешево. Но мне не было жалко, потому что Яманака вложили в меня свою душу. Ино и Иноичи боролись за меня до последнего. Отец тяжело дышал, а вместе с ним и я. Нам нельзя было сильно усердствовать, но мы же Харуно. Упрямые. И теперь я понимала бурчание отца о том, что если он сляжет - то сдохнет. Нельзя было разлагаться в жалости к себе. И мы меняли обои, ставили новые окна, меняли пол, мебель, технику. - Не хотите вечером посмотреть какой-нибудь фильм старый, из вашей молодости? - спросила я невзначай, сидя на кухне и попивая чай. - Ну да, надо же новый телевизор опробовать, - хмыкнула мама, довольно глядя на новое приобретение. - "Укрощение строптивого", - хмыкнул папа, делая приличный глоток остывающего напитка. Теперь мою комнату обклеили черными обоями, такими, как в домашних фото-студиях. Даже потолок был черным. Единственное, нежно-сиреневые длинные вертикальные лампы шли по углам, создавая тусклое свечение. - Почему черный, Сакура? - встревожено спросила мать, с жутью поглядывая на мою комнату. - Плохо переношу свет из-за психушки, - тихо я ответила, боясь сболтнуть что-то лишнее. Нет, я не хочу, чтобы мать хватил кондратий, а отца догнал второй инфаркт. - Ну... как тебе будет удобно, зато как в кинотеатре, - довольно развалился на огромном черном диване папа, сладко зевнув. - Да хоть цвета детской неожиданности, главное, что все позади, а мы - вместе. Мы с мамой юркнули к папе под бока, и он обнял нас. В МОЕМ доме воцарилось спокойствие и уют. И, впервые за очень долгое время, мне вдруг стало насрать на Учиху. - Сакура, у тебя же на следующей неделе в выходные день рождения, - вскочила мать, дунув на свою челку, что и через десять лет свисала ей на лоб. - Пригласи всех своих друзей, - добавил отец, а я вот сжалась в комочек. - Не уверена, что буду готова их видеть. Я, конечно, понимаю, что они не виноваты, что мне намеренно не отдавали письма, но между нами десять лет. Десять! Мы начали просмотр фильма, который я раньше никогда и не видела-то. И стоило мне только увидеть ЕГО, как сердце заломило в груди. Я поняла, кого мне вдруг напомнил Мадара и горько улыбнулась. Теперь было понятно, откуда взялся этот нагловатый и строптивый образ. Откуда эта проклятая прямолинейность, мимика. Адриано Челентано во всей своей наглой красе. Но тут же я по-доброму улыбнулась. Это неплохой выбор, Саске. Спасибо тебе за бесподобного Мадару. Действительно мужчину, заключенном в теле подростка, но знающего так много. Галантного, тонкого, яркого и лоснящегося. Спасибо, Саске. На этом разговор бы закончен. Действительно, страх встретиться со всей компанией был ужасен. Ведь Таюю я больше никогда не увижу, а принять Югито - это же дико, как предательство, потому что я с Таюей лично не прощалась на похоронах... Таюя. Решено, нужно попросить Хидана свозить меня на могилу к подруге, да чтобы без всяких там Нии. Теперь же моя комната меня полностью устраивала. Ино не показала носа, казалось, забыв о моем существовании. Хотя, зная Яманаку, она могла где-то пропадать, а потом ошарашивать с фантастическими новостями. С порога, вышибая двери с петлей адекватности. Учиха вдруг реально отошел на второй план. Я просто не позволяла себе о нем думать. Десять лет себя оправдывали. Учиха вдруг закончился, или же защитный механизм, если таковой и был, вдруг заработал. Была среда, и я звонила Хидану, до этого любезно получив номер от Яманаки. - Слушаю, - раздалось на том конце, а у меня пальцы дрожью проткнуло, что спицами. - Привет, - мягко я сказала и мысленно представила мимику на лице парня. - Харуно, блять, это ты? - голос вдруг стал срываться в крик и мат. Мы говорили долго. Обо мне. О Таюе. О нем. О нас. Через полтора часа друг был у меня на пороге. Ну и вымахал же он. Платиновые волосы зачесаны так по-родному назад. Черная битловка, джинсы. Глаза с алым огоньком. И я. Мои волосы были зачесаны на сторону, где имелся шрам, заботливо скрывая тот. Пробор набок вначале смутил друга, а потом он подлетел ко мне, схватил на руки и закружил. Я вцепилась в него, боясь слететь, и вдруг смех вырвался из свободной груди. Меня поставили на ноги, я взяла свою трость и проводила парня до кухни, где уже нас дожидался чайник. Сев за стол, напротив друг друга, мы таращились на себя повзрослевших. - Как ты? - в один голос спросили. Засмеялись, не сводя соскучившихся глаз. Условились, что Хидан первый начнет свой рассказ. Оказалось, что он был заключен восемь лет в добровольную тюрьму. Не мог все пережить смерть Таюи. Бедная, прожила год на больничной койке, мучимая адскими болями. Рассказывая про нее, Хидан опускал свои плечи и казался жалким. Потеря близких разрушает нас, мой дорогой друг. И ты тоже познал, каково это. Парень рассказывал про фонд, который набрал огромное количество меценатов. Про детский дом, про новое отделение в детской больнице. Про огромный санаторий, который он лично помогал строить. Не бросил и свой морг, не желая прощаться с родным катафалком. Рассказал, как однажды, через восемь лет после смерти Хоккумон, случайно встретил Нии. Как та его потом доставала, боролась с ним за возможность быть вместе. Я вертела головой и хмыкала. Однолюб, как же мне это знакомо. А потом мы поехали на кладбище, и все равно было, что уже вечер. Я была свободной и вольной делать то, что мне заблагорассудится. Как когда-то с Учихой, в сахарные шестнадцать лет, когда позади, в ночи, у меня отрастали вольные черные крылья, и я летела, не задумываясь о последствиях. И сейчас, будучи превращенной в ночное существо, не перестающее ни секунды тосковать по ночному воздуху, холодному и легкому, я с радостью пялилась в окно машины. Мое сердце светилось насквозь всеми этими родными огоньками. И действительно, словно царство фей взлетало в воздух, всеми цветами радуги, встречая свою гостью. Как же я соскучилась по этой красоте! Ночь, кажется, что давняя подруга, встречала меня нежно и учтиво. Как же я давно не виделась именно с такой красотой. И я почувствовала в своей грудине напряжение. Давно забытое чувство радости и детского озорства. Чувство предвкушения. Влюбленности... в жизнь. Нет, не в парня, а красоту ночного города, которая ласкает твое сердце и заставляет сердце срываться в галоп. Заставляет закипать кровь, и лавой нестись по венам. Ощущение такое, будто ты сейчас взлетишь, а за спиной вырастут твои некогда отобранные крылья свободы. А Ночь мне их дарила заново, отращивая. Я просто оживала, восторженно пялясь в МОЙ ГОРОД. И не важно вдруг стало, что нет Учихи рядом. Я вдруг ожила без него, приобретая свою целостность и независимость. Я была. Я есть и буду. Мы с Хиданом долго стояли у могилы нашей дорогой Ежевики. Я плакала, Хидан шмыгал носом, а потом мы просто взялись за руки. Как это было когда-то. Как десять лет тому назад, беззаботные, простые, бесстрашные. Я не могла выдавить из себя и слова, лишь сжимала периодически пальцы моего друга и смотрела на ровную землю, обрамленную какими-то белыми цветами. Не хватало дерзости Хоккумон, не хватало ее удара в скулу. Но у нас оставались дорогие воспоминания, ее фразы, решительность, смелость. Хрупкая и обреченная девчонка, которая в один миг восстала против всего и замахнулась на такое глобальное действие, которое в шестнадцать лет просто не возможно. Создать свой фонд благотворительности. А все из-за любви к Кимимаро. Смерть одного мальчика разрушила девочку с титанической силой воли. Ранний алкоголизм, и почкам настал конец. Но она оставила после себя такое огромное в память! Мне стало стыдно за себя. Как наверняка некогда Таюе, и она перестала себя жалеть и упиваться своим дерьмом. Она рискнула и не проиграла. Я поняла вдруг, что на мне лежит ответственность. Мне пора повзрослеть, потому что мне - шестнадцать. Я не взрослела как все нормальные люди, находясь взаперти. Но у меня было что-то, что намного богаче жизни в семьдесят или даже сто лет. Нет, у меня было несколько волшебных месяцев, и их не перечеркнут девять лет психушки. Я улыбнулась. Я просто обязана продолжить дело Хоккумон, чтобы доказать себе - я чего-то стою в этой жизни, и она не должна заканчиваться на переваривании собственного говна. Ками, Сакура, пора взрослеть и брать все в свои руки. Потом я упросила друга отвезти меня в ночное Токио, в самый его центр. Мы шли в обнимку, пили чай в пластиковых стаканчиках, и все это было молча, в приятной ностальгии. Это было что-то волшебное. Люди, сотни людей в столь поздний час гуляли по центру, так как вечера уже были теплыми, и жители не могли перестать насладиться ими. Сладким от чего-то воздухом невозможно было надышаться. И мы гуляли, останавливались, делали передышки, потому как моя нога не привыкла к такой сумасшедшей активности. Она болела, но даже это было приятно. Я чувствовала себя живой и свободной. Благо еще, мой друг не задавал глупых вопросов о личном, и я была безмерно благодарна. Да, мысли периодически возвращались к Учихе, и я боялась его встретить тут. Боялась и не хотела, потому что была заново свободна. А потом я вернулась ДОМОЙ, в свою уютную обитель. Вечер укутал в давно забытую приятную усталость. В уют. Мечтательно улыбаясь, рассказала все родителям. Благо, они не накинулись на меня с руганью за поздний приход домой. Для них я тоже все-таки по-прежнему шестнадцатилетняя девчонка. И не успела вернуться, как сразу же умчалась в ночь. Я видела тревогу в глазах родителей, но уверяла, что беспокоиться не о чем. И мои объяснения достигли отца и матери. Мне до дрожи в руках было приятно их обнимать перед сном. Десять лет назад я стеснялась, мне было неудобно, а сейчас я с легкостью прильнула к ним. Я соскучилась по родителям. Мне их не хватало, и былая неловкость при стеснительности получила подсрачник. И засыпала я, улыбаясь. Потому что была счастлива. Через неделю мое день рождения. Я повидаю своих близких. Неделя пролетела молниеносно в волнительном предвкушении. Мы готовились, а родители с Ино и Хиданом усердно помогали. Я еще была не готова увидеть Югито с моим другом, пусть и понимала, что девушка не виновата. Но ревностные иголочки кололи мое сердце. Пусть придет на праздник, а пока я не хочу парня делить ни с кем. Мне это необходимо, это словно живая вода, оживляющая и целебная. Ино, засранка, молчала о своей личной жизни, хотя я видела, как она залипает в телефоне. Как меняется ее взгляд, как двигаются губы, как румянец на щеках распускается нежно-розовым. И сколько бы я не расспрашивала эту партизанку, ответом мне были многозначительные взгляды, наполненные еще и какой-то томительностью. Дорогая Ино Яманака влюбилась. Маленькая шпилька зависти тупо царапала мое нутро. Мне же все это знакомо, такое не забывается. И, глядя на Яманаку, я вдруг захотела что-то написать. Уж больно мне нравилось украдкой за ней наблюдать. К собственному удивлению, мне удалось отделить свои эмоции от Учихи. И это было фантастически сложно: не возненавидеть чувства и воспоминания, но выкинуть к чертям собачьим человека, который был причиной их. А когда Ино меня пару раз застала за писаниной в тетрадь, подруга нахмурилась и заявила, что подарит ноутбук со всеми офисными программами. Но я отнекивалась, потому что больная рука отказывалась функционировать как раньше, пусть и находилась в состоянии лучшем, чем нога. Однако и тут Яманака настояла, указав на пользу разработки пальцев при задействовании двух кистей при печати. И я сдалась. Но ничего не может быть столь прекрасным и спокойным в этой жизни. В пятничное утро, за два дня до моего дня рождения, я получила письмо. Я знала этот проклятый почерк. Поначалу мне хотелось выкинуть этот чертов конверт, хотелось избавиться от него, словно это окровавленная тряпка, которую передал мне скончавшийся черной чумой. Пальцы тряслись, а за ними начали колени. В подъезде, буквально падая спиной на стену, я сползла. Как в фильмах, поднесла конверт к лицу и в надежде вдохнула... Пахло ИМ. Мадарой. Не Саске. Горько хмыкнув, не без грустной улыбки, я все-таки раскрыла злосчастное письмо. "Где бы ты ни была, кем бы ты меня ни считала, там меня жди". Слезы полились по щекам. Ками, Учиха, где твоя гребанная оригинальность?! Написать моими же словами... И тут до меня дошло, что он прочитал книгу. Ино все-таки добилась своего. Я плюхнулась задом на бетон и тихо засмеялась. Или, может, это чья-то дурная шутка? Пока меня, как автора книги, никто не беспокоил. Все было на почтовом ящике Ино, но и у нее я этих писем никогда не видела... Это кольнуло подозрительностью. Я встала, захромала в квартиру, стала звонить с домашнего номера подруге. - Ино, я хочу отзывы к книге почитать, критику. Мне приходили какие-то письма? Ино, не молчи! - Я знала, что Яманака спросонья. Но мне было все равно. - Ой, да, я тебе вечером завезу твой новый ноутбук, пофиг, но поздравлю завтра, - мямлила она, глотая слова спросонья. - ОН мне писал до этого?! - рявкнула я, понимая, что сорвусь сейчас в любой момент. - Нет, Сакура. Ой, я забыла, тебя ждет сюрприз, - попыталась она как-то сменить тему. - Передай ему, что я не желаю его видеть пока, я не готова, - не став дожидаться ответа, я положила трубку. Это вырвало у меня почву из-под ног. Я не готова увидеться с Учихой. Я только-только перестала о нем думать, только успокоилась, только стала отпускать прошлое, избавляться от боли. Мой мир, такой новый и хрупкий, вдруг пошатнулся. Пальцы непроизвольно нажали на кнопку, и штырь выскочил из трости. Пальцы набирали номер Хидана. - Привет, - торопливо начала я. - У тебя есть мыльный камень? - Э, да, конечно, а зачем тебе? - недоуменно спросил друг, явно пребывая в недоумении. - Да так, у меня тут что-то засорилось в ванной. Хочу трубы прочистить, - соврала я. - Ками, Харуно, это ж как серная кислота. У тебя хоть трубы в доме не пластмассовые? А то разъест же все к чертовой матери, будет такое ЧП, что мама не горюй, - стал он мне объяснять. - Да оно и так будет, - спокойно сказала я, сминая в руках чертову бумажку. Я очень хорошо знала свойства этого вещества. Оно разъедало все, не оставляя ничего и никаких следов. Идеальное преступление без улик и жертвы. Все-таки психушка тоже меня кое-чему научила. Знала я о специальных ваннах, которые находились в закрытом секторе. О тех самых, в которых ставили опыты над буйно-больными. Закончив с виду ничем не подозрительную беседу с Хиданом, я уставилась в окно. Больше подобного сумасшествия я переживать не хотела. Я не позволю Учихе еще раз меня обмануть и испортить только отлаженную жизнь. И я теперь точно знала, что мне ничего особенного не будет, не грозит. Потому что Мадара Учиха существовал юридически в бумагах от американских профессоров. Если же я его убью, то это будет списано на срыв, ведь бедная девочка могла сойти с ума, когда ее мучили терапией девять лет подряд, внушая, что данной личности не существует. И вылечили же! А тут такой удар, Мадара или Саске, черт бы их побрал, заявился к бедняжке и снес ширму. Идеальное преступление. И в этот раз правда будет на моей стороне, а виновником своей собственной смерти будет Учиха. Ебанный Учиха, паразит, до чего ты доводишь меня только своим существованием?! У тебя хватило наглости через десять лет написать мне. Царапнуть пару строк, срывающих меня всю к такой-то матери. Тебя лечили. Ага, блять, я вижу, как тебя вылечили - что-то я не хочу больше санитарный антиахуин, антибредин, антиозверин и антивлюблин. Но. Стоп. Я любила... Любила? Ах, все-таки любила. Я люблю свои воспоминания. Да-да, там был ты. Ну же, ты, размазня, собери сопли и не удавливайся собственным дерьмом. Ему это не надо. Ему не нужна ты. А тут какой-то жест... Благодарности? Конечно, потому что Сакура Харуно своими руками решила все твои проблемы. Правильно, дура, ты ему подсобила. Трус! Учиха Саске не смог посмотреть тебе в глаза. Подставился под нож, инсценировал нападение. Самый популярный мальчик в школе. Харуно Сакура не смогла в момент полового созревания пережить такую личную трагедию. Я действительно не готова его видеть. Наверное, это странно, потому что я жила этим именем десять лет. Жила, боролась, терпела и страдала. И это имя, вера в него, было единственным, что держало мой рассудок и защищало. А потом Учиха умер в какой-то момент. Мое сознание его убило, захоранивая и вышвыривая из себя. И стоило мне только спокойно вздохнуть, как эту дрянь озарило заявиться со всей своей наглостью. Учиха, как злокачественная опухоль, которую вырезали, а вот метастазы остались, коварно врастая в мое нутро. Вот только в это раз я не собиралась сдаваться без боя. Я, черт возьми, Харуно Сакура - Токийский психопат. И я не верю ему. Предатель, который изначально выискивал жертву, чтобы через ее руки выполнить свой коварный план. Конечно, кто как не я, глупая влюбленная девчонка, не видящая ничего, кроме Саске. Сакура, блять, херова размазня! В субботу Хидан заботливо мне привез то, что я просила. Еле сдержав порыв, чтобы не выхватить у него из рук пакет, я запрятала бомбу замедленного действия куда подальше, в свою кровать. Ино мне помогала украшать кухню, которую мы расширили с родителями за счет прихожей. Мне нравились изменения в МОЕМ ЛОГОВЕ. Яманака, о чем-то думая, ухмылялась, но на все мои расспросы молчала. Я даже пару раз пнула ее легонько тростью, и подруга все-таки сдалась. Да, по-прежнему подруга. Я проглотила все свое бурлившее дерьмо, ведь оное того стоило. Это ничто, потому что Ино часть меня. Оказалось, что блондинка учла мои предпочтения к цветовой гамме и всех заставила вырядиться в сиренево-черное. Ками, ну и бред, но это улыбнуло, и я лишь хмыкнула на брединг своей подружки. Но это было не все: черная посуда... Яманака откуда-то притащила туеву кучу бумажной посуды. Хотя, с другой стороны - это гениально, никакой особой уборки потом. Праздник должен был начаться в два часа дня, потому что учитывалось мое состояние. Мы не хотели засиживаться допоздна. Да и не готова я к такому затяжному застолью с людьми, которых в жизни не было аж целых десять лет. Которых намеренно от меня удерживали. Прятали. Изолировали. От злости мои пальцы вцепились в рукоятку трости, и костяшки побелели. Спокойно, Харуно, фу, место, блять! Рано срываться с цепи, отшвыривая ошейник с внутренними шипами и намордник. Место, девочка, ведь не по ним ты воешь и скрипишь зубами. Не по ним ты с самого утра не с той ноги встала, блять! Ха-ха. Вот уж не думала, что это выражением будет теперь для меня буквальным. Мои родители отправились с самого утра за город, чтобы привезти какие-то особые цветы, поэтому встречали гостей мы с Ино вдвоем. Конечно, первыми пожаловали Хидан и Нии. Блондинка мялась за ним, возвышаясь на полбашки. Мои губы еле улыбнулись, чтобы не скривиться от злости. Внутренняя сторона щеки была закушена до крови. Возьми себя в руки, Сакура, да хоть в ноги, а потом уеби себя тростью в голову, ну, или хотя бы штырем в ногу. - С днем рождения! - робко вышла девушка из-за спины Хидана. В руках она держала какую-то хрень, запакованную в лиловую бумагу. Блять, тебе же сказали, а с головой у меня, по идее проблемы - фиолетовый или черный! - Спасибо, - отвечаю. Ставлю это на стол, что у окна так заботливо был переставлен Яманакой. - С праздником, - Хидан целует меня в щеку, и на душе вдруг становится тепло и уютно. - Спасибо, - расплываюсь в улыбке. А потом начинается череда звонков в двери, и мы с Ино встречаем остальных. Приходят Тен и Дейдара. Поначалу как-то все сжато, а потом моя красавица бросается на меня, да так, что трость вылетает из рук. И шепчет мое имя, что заклинание. Да, моя хорошая, я перед тобой. Я. Выжившая. Раздаются обрывистые фразы, потому что столько надо всего сказать. Дейдара мне дарит какой-то кустарник, не могу назвать иначе, с фиолетовыми бутонами. Ино запускает Карин и Ходзуки, и в квартире начинается черти что, потому что следом, крича и ругаясь, задыхающийся, влетает Наруто. Мать его, Наруто, который в школе был на полбашки меня ниже, теперь выше на две! А Карин без очков. Улыбается, волосы в удлиненном каре. И Ходзуки, что держится за ее руку... Подкаблучник! Мои друзья выросли, обогнали меня во всем. И я стою такая, почти не изменившаяся, подросток, на котором десять лет практически не сказались внешне. - Ками, Сакура, да ты просто маленький эльф! - выдохнул Суйгецу, пристально в меня всматриваясь, за что и получил с кулака под ребра от своей пассии. Ничего не изменилось. Все как раньше. Карин грызется с Ходзуки, Тен томно переглядывается с Дейдарой. Наруто чешет свой затылок, взлохмачивая густые пряди. Хидан смотрит на меня из-под своих платиновых ресниц, улыбаясь такой родной ухмылкой. Все толпились и смотрели на меня, как на диковинного зверька. Или. Монстра. Из-за того, что все-таки часть лица у меня малость онемевшая, и улыбалась я больше одной стороной, то губы кривились довольно-таки смешно. - Нет, ну точно маленький эльф, - таращился Наруто, а потом все же улыбнулся, подлетел ко мне, хватая, поднял и закружил. - Ты, маленькая засранка! Как ты могла! - Поставь ее на ноги, придурошный, - зашипела Карин, цепляясь за волосы на затылке своему братцу, тем самым резко тормозя мою живую "карусель". А я лишь начала смеяться, потому что это было так... По-родному. Им только оставалось сцепиться как раньше, и все вернется на круги своя. - Как ты? - выдавила из себя Тен, которая продолжала вытирать слезы. Все опять уставились на меня. На меня, которая из-за инсульта как-то вдруг превратилась в хрупкое существо. Костлявое такое, с заостренными малость чертами лица. И пусть Ино грозилась меня откормить, я все равно знала, что мне ходить с последствиями этого на своем лице всю жизнь. Не сказала бы, что оное меня изуродовало, но все же внесло кое-какие коррективы. Ах, да, еще эта трость, на которую гости пялились, но боялись спрашивать. - Да потихоньку, - честно я ответила и улыбнулась. - Но последствия инсульта дают о себе знать все-таки. - Ками, инсульт... И тут начался долгий разговор с объяснениями. От них. От меня. От Ино. Тяжело за раз перешагнуть такую пропасть, но надо, если хочешь этих людей. И я хотела. Отчаянно. Надрывно. Жадно. Они слушали, начав садиться в комнате кто где. Лишь иногда что-то уточняя. И. Блять. Разговор. Об. Учихе. Конечно. Потому что, как, блять, можно не говорить об этом полудурке, когда мы чуть ли не единое целое? Я выбирала слова, делая ремарки на книгу. Говорила аккуратно, потому что боялась заорать: я эту суку достану из-под земли! Но в ответ я лишь улыбалась, где-то всхлипывая. Блять, я даже себе сама поверила в трогательность. И вам, ребята, лучше не знать, что я по сей день не сожалею о том, что прирезала тех мразей. Но не успокоюсь, пока не доберусь до Учихи, кем бы он там ни был. Темнело. Никто не пил алкоголь, а от чая уже тошнило. Теперь друзья рассказывали, как же они пережили свои десять лет. А я вдруг поняла, что слушаю с открытым ртом и испытываю светлую зависть. Мои возможности канули в Лету. Моя молодость сгнила, только пуская бутоны. Ты сгнила заживо, Харуно. Но я улыбалась, потому что у меня хватило совести порадоваться за других. Честно. Тен с удовольствием лепетала о своем магазине с костюмами; Дейдара говорил про выставки, какой он везучий - Тен была его музой, а в глазах парня отражался трепет. Карин и Ходзуки теперь муж и жена. Ками, это взрывоопасно. Наруто руководит делами крестного, весь такой лучезарный, но бурчащий. Хидан с Нии. Нии. Единственная белая ворона, которая не вписывалась. Но она все-таки не виновата. Да, Харуно, твоя совесть взывает к тебе, и ты отвечаешь. Не такое уж ты дерьмо. А они все продолжали говорить о себе, изредка обращаясь ко мне. Приходилось слушать, разделять их радость. Разделять их какие-то огорчения. А потом мы вдруг заговорили про книгу. И тогда мой мозг чуть не взорвался от жалостливых взглядов. От взглядов угрызения совести. От взглядов дрожащего преклонения и восхищения. Мной, Токийским психопатом, восхищались. Потом обвиняли в том, что никому ничего не рассказала. Что, возможно, МЫ бы избежали. Возможно, все могло бы быть ПО-ДРУГОМУ. Возможно... Нахуй это слово. Оно меня изрядно изнасиловало в психушке за девять лет. Это поганое слово было равносильно Учихе. Вот только я не хочу это переваривать заново. Мой взмах руки тормозит друзей. Объясняю, что не поступи я так, их бы тоже за соучастие загребли под следствие. А в изоляторе хуево. Ты пьешь воду из бачка туалета, потому что тебе никто не дает пить. А ты хлещешь ее и думаешь, что для твоих потрескавшихся и искусанных губ - это самое лучшее в жизни. Ты спишь на каких-то деревяшках. К тебе подсаживают каких-то бомжей и проституток. И тебе еще приходится периодически отбиваться, потому что ты не куришь и не можешь удовлетворить какую-то наглую бабу с ацетоновым перегаром. Что ты блюешь лишь только от их одежды... А потом психушка. Сатанинские завывания твоих соседей по коридору ночами. Холод бетона. Воспаление легких. Ах, да, инсульт. За ним менингит. А ты, сука, не сдыхаешь. Ты не теряешь свой разум. Блять, ни мозгов, ни жизни. Этого ли вы хотели? Не думаю. Присутствующие мрачны. Они трясутся. Правильно, не говорите о том, чего не знаете. Чего бы вам лучше не знать. У бедной Тен трясутся руки. Карин нервно жует свои губы. Ино на них смотрит не без презрения. Вот оно. Мы с Яманакой настолько отличаемся от вас, что даже представить не можете. А вы... слишком чистые. И я. Навеки дитя ночи. Но я останавливаюсь в своем редко нарушаемом монологе. Улыбаюсь, выдавливаю из себя, что соскучилась. И это правда. А потом я краем глаза смотрю на часы. Восемь. Поздно. Где мои родители. Поганое чувство закрадывается медленно и липко под ребра, в грудину. Расползается внутри меня. Где мои, блять, родители? Прошу Ино позвонить. Мне страшно. Они должны быть дома. Ино никто не отвечает. Я сжимаю рукоятки трости до побеления костяшек. А потом двери распахиваются... И входит отец, таща на себе мать. Позади идет таксист. На матери кровоподтеки. На ее голове кровь, которая начинает запекаться. А потом настает пиздец, потому что сзади появляется ОН. Я срываюсь с места и молюсь не нажать на рукоятку. Прихрамываю, кусаю до крови внутреннюю часть щеки. Ощущаю кровь, которая тут же вырывает из спячки некого зверя. Безумного и голодного. Я с жадностью смотрю пару секунд на НЕГО. И трость опускается ему на голову. Сука! Он успевает укрыться рукой, и все моя осада попадает на конечность. Мне насрать! Я рычу, задыхаюсь, но продолжаю бить Учиху по всему, что попадается под трость - руке, ребрам, по башке. Автоматически вглядываюсь в эти ЧЕРНЫЕ глаза. Мои, блять, глаза! Которые, сука ты ебанутая, смотрели на меня, раздевали, грели! На отросшие волосы, до неприличия отросшие! Удар! Еще один. Свист воздуха. Боль на щеке. Передо мной стоит отец. В ярости. - Возьми себя в руки. Посмотри на мать. Это малость отрезвляет меня. Но я лютой ненавистью впиваюсь в лицо Мадары-хуй-знает-Саске-кого. - Пошел нахуй отсюда! - шипение почти походит на рев из моей груди. А Учиха пялится на меня своими глазами. Мрачными до боли. В них жалость... - Нет! Не смей на меня так смотреть, не смей меня жалеть! - шиплю я и опять замахиваюсь, как получаю вторую оплеуху от отца. Трость выпадает из дрожащих рук. Оборачиваюсь на мать, которую усадили в кресло. Плюю на пол, под ноги Учихи, который разодет во все черное. Легкое пальто, джинсы, туфли. С открытой двери веет сквозняк, врезая в мои ноздри этот проклятый запах... Разворачиваюсь, не хочу смотреть на окаменевшего хуй-знает-кого-учиха. - Что с мамой? - выдыхаю запоздалый вопрос. Все собравшиеся в ужасе. И все они, поверх меня, смотрят с лютой злобой на непрошенного гостя. Мать щурит глаза, и вырывается стон: - Мы Эя встретили... Случайно... На бензоколонке у нашего дома. Отец пошел заплатить, а я осталась в машине. И тут стекло разбилось, меня схватили за горло. А потом он стал бить меня головой о все, что... - мать замолчала, всхлипывая, закрывая свое лицо руками. - А потом появился Саске... И спас меня... Они с отцом задержали этого... этого... - Мы вызвали полицию, скорую, ездили снимать побои. Этот голос моментально же разбил все вдребезги. Я обернулась к "Саске". Через плечо. И не могла ничего выдавить, кроме презрительно сжавшихся губ и отвращения в глазах. Тебе больно, ублюдок?! Больно?! Хорошо бы. Но ты же не будешь собой, если покажешь. Я отвернулась и захромала к матери. Рухнула на пол, к ее ногам, обнимая. Уткнулась носом в колени и зажмурилась. Ками, когда же это все закончится?! Когда? Тебе что, Учиха, мало всего? Десять лет не научили тому, что к кому бы ты ни сунулся, ты несешь разрушения? Как это твой ебанный эгоистичный мозг не мог понять? И тут я вспомнила его слова. БОЙСЯ СВОИХ ЖЕЛАНИЙ, БОЙСЯ ПОСЛЕДСТВИЙ, ТО, ЧТО СИДИТ В ТЕБЕ, ТАК ПРОСТО НЕ ОТПУСТИТ. И тут мою грудину стал сотрясать злобный смех, как кашель умирающего от чахотки. Хорошенький подарочек на день рождения. Исполнился через десять лет... Гости стали расходиться. Свали же уже отсюда, Учиха. Я же доберусь до тебя. Вот только от побоев не стало легче. Ни на один ебанный грамм! Вообще! Меня все обнимали, что-то шептали, а я косилась на Учиху, сужая глаза. - Саске останется сегодня у нас. Голос отца, что приговор. - Но, папа... - недоуменно я шепчу. - Вам есть, о чем поговорить... Он помогает матери подняться, и родители уходят в свою комнату. Мы с Учихой пялимся на друг друга, не отрывая глаз. - Зеркало мое, - вдруг разрывает в клочья тяжелую тишину Саске. - Заткнись, - рычу. Иди нахуй отсюда, пока я тебя не убила и не села из-за тебя, ебанного полудурка, опять. А вы, родители, вы что, не знаете, чем это может обернуться? Забыли? Рычу себе под нос, хромаю до своей трости, на которую Учиха чуть ли не запрыгивает. Я тяну на себя двумя руками, но ничего не получается. Врезаюсь взглядом в бешеные его глаза, шиплю, что убью-тебя-тварь, получаю надменный взгляд в ответ. А потом меня срывает. Я бью Учиху ногой, куда попадя, рукой, начиная задыхаться в бешенстве. Но все это прекращается в долю секунды. Учиха просто сгребает в охапку, швыряет в стену. Удар обессиливает. Ноет затылок. Ноют лопатки. Спина. Голова начинает кружиться, меня шатает. Моментально тошнит. - Инсульт, - выдыхаю я. - Голова. Ноги подкашиваются. Сползаю, хотя нет, я со свистом опускаюсь на зад. Учиха, ты такой же безжалостный, ни грамма изменений. Я поднимаю взгляд на ошарашенного парня. Некогда моего любимого человека. Моего Темного Лорда. И улыбаюсь, как когда-то. Я же сейчас умираю, да? Надо бы уже сдохнуть на такой романтической ноте. И меня уносит из сознания в уют и спокойствие. Я дождалась... Меня бьют по щекам. Я вскрикиваю! Нет, только не санитары! Я себя хорошо вела! А потом нашатырь врезается в мозг, что хвост скорпиона. - Сакура, очнись. - Разлепляю тяжелые веки. Учиха передо мной. Голова кружится. Да в чем дело?! Белые стены!!! Не-е-ет? Нет!!! - Нет!!! - начинаю визжать и вырываться из рук этого ублюдка. Я не хочу в дурдом!!! Только не снова!!! Но Саске сгребает меня в охапку, сжимает до хруста костей. - Успокойся, - шепчет, зарываясь в мои волосы. Начинает гладить голову. Его пальцы невольно нащупывают впадину на черепе. Прижатая к его груди, я слышу бешеный стук сердца. - Харуно, у тебя сотрясение мозга. - М... Саске... - выдыхаю. Все мое нутро трещит по швам, а сердце рвется к учихиному. - А у меня трещина в левой руке и сломано два ребра. Не плохо, да? - Придурок. - Сакура, - шепчет, но продолжает гладить и укачивать. Его запах дурманит, вырывает из-под ног почву. Как когда-то. Когда мы были подростками. Когда я любила. - Я тебя больше не брошу. Никогда. Мои глаза начинают ловить фокус. Я на кушетке в травмпункте. Белоснежность стен разрывает сетчатку. Она, кажется, горит. Приступ тошноты накатывает, пытаюсь вырваться, но Саске продолжает удерживать меня. Мой желудок выворачивает прямо на нас. Учиха издает смешок. - Как в ретро-баре. Помнишь? Ты помнишь, Сакура? Врач откашливается. Учиха отстраняется от меня на секунду, чтобы взять картонную емкость для приступов рвоты и салфетки. - Значит, вы не будете подавать заявления друг на друга? - мужчина лет пятидесяти таращится на нас. - Нет, - в один голос на выдохе. Я всматриваюсь в лицо Саске. Волосы почти до плеч. Челка прикрывает глаз. А он обнимает меня. *** Мне безумно нравится Флоренция. Я люблю этот город с каждой секундой. Позади стоит Саске, который на две с половиной головы выше меня. Теплый ветер поднимает мои короткие волосы. Саске обнимает, прижимаясь своим горячим телом. Ощущать его спиной - божественно. Особенно на закате, стоя на смотровой площадке. Перед нами загорается весь город. Мы новобрачные. Чернота неба поднимается мягко и укутывает нас собою. Я поворачиваюсь к мужу, и мы целуемся. Жадно, тягуче. И впереди у нас ночь, которую мы проведем, занимаясь любовью. Все еще голодные. Кажется, этот голод никогда не закончится... Учиха три года меня терпел. Три адских года для него. Он терпел мои вспышки бешенства, когда я набрасывалась на него с тростью. Все мои обзывательства. Два раза я его ранила ножом, один раз шилом. Сотрясение мозга от фена. Десятки раз лака для волос в глаза. И каждый раз то с моих губ, то в глазах ревел вопрос: ПОЧЕМУ? И каждый раз, когда Учиха пытался что-то сказать, я не давала. Моя обида жрала нутро. Каждый раз, когда он делал что-то не так, то получал бешеного зверя. И он терпел. Сглатывал, шипел себе под нос, но терпел. У него было хорошее успокоительное. Сгребать буйствующую меня в охапку, до хруста костей, усаживать себе на колени и качать, нашептывая бессвязные ласковые слова. Мы долго пытались выговориться, и каждый раз меня срывало. Я калечила Саске, а он принимал это смиренно. Он стал жить у меня. Родители настояли. А я бесилась. Сбегала из дому, но Учиха находил. Брыкающуюся тащил домой. Его руки властно держали меня. А потом я привыкла к нему. Украдкой вставала ночью и кралась к его кровати. Позволяла себе любоваться Темным лордом. Я любила и ненавидела, не в силах остановиться на чем-то одном. Но потом все решил случай. Эя судили и дали всего два года условно. В тот вечер, после суда, я не находила себе места. Большего желания в жизни, чем убить Учиху, у меня было желание - убить Эя. Медленно. Я хотела срезать с него кожу и запихивать ту ему в глотку. Чтобы он давился той. Саске тогда ушел в магазин. Родители были в своей комнате. Мне ничего не стоило натянуть очередную черную толстовку на голову и пойти на улицу. Пойти по противоположной дороге от магазина. Юркнуть за угол. Я решительно шла в сторону остановки, заведомо, еще дома, убирая звук в телефоне. Я знала, где живет Эй. Но еще мне было известно, где эта тварь бухает ночь за ночью. Ино в этом подсобила: папаша покойной Шион замучил Риносу, но развода так и не давал. В глазах Ино я видела немую мольбу. В этот раз я осознанно и четко понимала, что пойду и прирежу этого ублюдка. В этот раз не жалко. У меня слишком крутая причина не быть посаженной. Добралась до района Эя. До бара. Одиннадцать вечера. Напротив входных дверей заведения - мусорные баки. И эта часть очень плохо освещена. Я просто залезаю в один бак. Меня не видно. Я жду. Подо мной смердит мусор, но до лампочки - трость в руках ждет своей премьеры. Не знаю, сколько сижу и жду. Но он все-таки выходит. Мужик под два метра, широкий, как шкаф, в плечах. Что-то бубнит себе под нос, шатаясь. Нужно валить его со спины, чтобы наверняка. Ублюдок слишком мне не по зубам. Заворачивает за угол, во тьму. Я выныриваю из своего укрытия и по краю тьмы, той, что не подвластна слабым фонарям, крадусь. Бесшумно. Я давно ношу обувь с такой подошвой. Руки сжимают трость, как биту, а рукоятка внизу. И дальше как в тумане. Убить. Растерзать. Я настигаю Эя, испражняющегося на стену. И по-прежнему мало света. Руки дергаются. Он не слышит. Рукоятка, тяжелая и мощная, попадает по затылку, от чего эта тварь дергается. Удар, еще удар, но великану все не почем. Сдохни. С болтающимся членом, со спущенными штанами, с кровавыми глазами, он прет в мою сторону, но спотыкается, падает на меня. Я чувствую, как заваливаюсь тяжестью его тела. Беги, Сакура, вот это пиздец. Эта туша на тебе, она что-то бормочет, а потом резкая боль в моих ребрах. Я слышу хруст своих костей. Он вдруг замирает. Мой капюшон, мой ебанный капюшон не на голове. И в Токио не так много людей с розовыми волосами. Я еле уворачиваюсь, а его кулак ударяется в асфальт. Опять хруст костей. Моя трость далеко, две руки на моем горле, глаза врага разрывают. И тут раздается глухой звук, и нависающий Эй падает на меня. Его тело откатывается в сторону. Передо мной стоит Учиха. Машет указательным пальцем. Я узнаю этот взгляд. Холодный, лютый, прибивающий меня невидимыми гвоздями к месту. Во второй руке кирпич. А потом он склоняется над мужчиной и наносит со всей дури удар по голове того. Опять хруст. Удар. Еще один. Еще один. Учиха крошит череп Эя до каши. Кровь брызгает мне в лицо, в лицо Саске. Кровь, кажется, везде. Даже в моих ноздрях. А на губах Учихи жуткая улыбка. Я прекрасно знаю ее. В ней нет ничего общего от той, которой Саске слабо меня встречает каждое утро на кухне. Это улыбка Мадары. Вся его мимика - Мадары. Где-то хлопает дверь машины, раздаются торопливые шаги. Я начинаю судорожно крутиться. Нахуй. Я не поеду в психушку! Но вместо полиции прибегают в полумрак этого закоулка Ино и Хидан. Стоят какое-то мгновение. А потом стаскивают с меня труп. Стаскивают в черный пластиковый пакет. Саске помогает им. Я сижу на асфальте в кровавом месиве. Хлопаю ресницами. Слежу безумным взглядом за маршрутом троицы. Они втаскивают пакет в фургон, что стоит во тьме. Идеальное. Преступление. А потом прибегает Учиха. Срывает меня с асфальта. Хватает трость. Несет тоже до фургона. Сажает на пол, рядом с пакетом... Мы тогда доехали до какого-то склада, принадлежащего моргу. Засунули пакет в ржавую ванную. Хидан заливал ту водой, а потом кое-что бросил вовнутрь. Я знала что. Мыльный камень. Мои глаза не верили. Мы убили Эя, а труп сейчас разъест вместе с пакетом. Я отвернулась. У меня тряслось все тело. Учиха тут же оказался рядом. Сильные руки обняли, прижимая к себя. - Сегодня день, когда мы вернулись, слышишь? - легкие поцелуи пропитывают нежностью. - Ты больше не одна, мой рыцарь. Моя Алиса. Моя Сакура. Потом мне говорят, что почистили кровь в переулке. Эй исчезнет бесследно, а у нас алиби. Ведь на улице не было камер, тут нет камер, мы не замечены. И никто не посмеет упрекнуть во лжи Ино, как криминалиста. Хидан выдает нам новую одежду из пакета. Саске помогает мне переодеться. Но что делать с кровью на моих волосах? Кое-как ее оттирают. Мы едем домой - так настаивает Хидан. В этот раз действительно все по-другому. Мы с Учихой молчим. Идем в сторону метро, которое тут неподалеку. А потом ночь разговоров, слез и откровений. Я наконец выслушала его. Что мать костьми легла, чтобы сына спасти. И ему пришлось подчиниться. Как же он первое время после соединения ненавидел меня. Как ревновал... к себе. Не мог простить предательства. Но и не мог не отметить преданности. И очень долго переваривал Мадару. Мою отдачу. Когда два "я" соединилось, и память налегла, что слой, он ужаснулся. Это было странно объяснить - ревновать к себе. И он ненавидел меня люто, разрываемый своей личной трагедией. С жуткими чужими воспоминаниями, но которые были его, черт возьми! И ему пришлось подчиниться, чтобы выжить в своем дурдоме. Чтобы не выслали в Токио, в ту же больницу, где лежала я. Он бы не выдержал. Он мог бы меня убить в ярости. Озлобленный, погибающий. Ненавидящий все и вся. А потом моя книга. Он ее пару раз выкидывал в мусорник, а потом доставал. А потом Саске устал трусить и прочел. Читал взахлеб. Кусал свои губы, борясь со влагой на глазах. У него была память Мадары, но и вдруг он завладел моею памятью. Паззл соединялся. А потом Учиху убил счастливый конец. Да-да, конец был счастливым. И в его мозгу что-то сломалось. И он, бросая все, вылетел в Токио. Ко мне. Мы той ночью занимались любовью. Два зверя сошлись в паре. "Зеркало мое". Чеширский кот снизошел до Алисы. Потом, утром, я проснулась от кошмара, и руки Саске меня опять удерживали от безумия. Впервые за одиннадцать лет мы опять занимались любовью. И в этот раз я была больше, чем уверена - мы не расстанемся никогда. Учихе нужно было доказать мне что-то. Любовь? Хотелось бы верить. Нет, что он со мной до конца. Что он больше не сбежит, не сорвется. Он готов стоять по мою руку, рядом и принимать осмысленную ответственность за себя и меня. Саске вдруг стал для меня мужчиной после той ночи, восстанавливая себя. Он убил Эя, не дрогнув. Убил, как только увидел, что меня душат. Потом, в фургоне, Учиха тряс меня за плечи и орал в уши. Они выследили меня по телефону, который мне тоже подарила Ино. Чертова Яманака со своими шпионскими штучками. Чертов Хидан, который без вопросов все решил. Мне было дико от такой поддержки. Саске целует так опьяняюще. Я отрываюсь на секунду, чтобы посмотреть в его волшебный взгляд. Там мое отражение. Его чувства. Позади нас сверкающая Флоренция. Мы есть. Мы живы. Я выдыхаю так тяжко воздух, а его палец скользит по моим губам. - Са-ку-ра, - шепчет он призывно. А я закрываю глаза, откидывая голову. Целуй меня. Ты мне должен тысячу и одну вечность. Ты должен мне любви по гроб. И он целует. Полустон-полурык. Мы в очередном ночном магическом городе. Наши руки переплетаются, как и языки. Задыхаемся в ночи. Закипаем. В своей стихии. - В номер. Срочно. Мы срываемся с места, садясь на мотороллер. Ехать - минут двадцать из центра. Мимо знаменитого моста, канала, церквей. Звезды мне улыбаются, ночь меня ласково обнимает. В лицо же ветер гонит запах Саске - ваниль и пачули. Моя любимая горечь. Мой темный лорд и ночь. В номер мы вваливаемся буквально. Стоны, рыки. Падаем и смеемся в губы. С шелковистого покрывала слетает лист, исписанный нами же. Список. Чего, спросите вы? Всего того, что мы упустили, окунаясь подростками в недетскую канитель. Сладкие свидания, танцы, поцелуи, объятия. Учиха смотрит на меня, что на святую благодетель. С восторгом. Гордо. А на него смотрят почти все девушки Токио, не понимая, как он может идти со мной, хромоногой. В такие моменты мое самолюбие танцует джигу. Я знаю, что Саске не глянет в сторону другой девушки. И вам, девушки, я советую обходить его стороной. Потому что я по сей день со своей тростью. И разговор наш будет коротким, но в одном я дам гарантии - Саске лично вас размозжит по асфальту. Мы можем лежать подолгу. Молча и обнимаясь. Особенно ночью. Потому что ночь рождает для нас свободу и волшебство. Ночь распускает в наших душах черные бархатистые цветы. Ночь - это мы - свобода. Два зверя во тьме со своей больной романтикой. Но кем бы мы ни были, где бы мы ни были, мы - единое целое... КОНЕЦ.