Девушка, которая поет

Лили только что закончила рисовать. Что за картину она только что сняла с мольберта? Это был портрет молодой девушки, который она рисовала около месяца. Один из серии. В комнате пахло маслами и растворителями, но девушка так и не открывала окно, пыталась растянуть момент собственного блаженства. Лили садится в кресло, буквально плюхается в него. Ее светлые волосы только что бывшие собранными в пучок рассыпаются по плечам. Она видит мольберт, уже голый и пустой, ожидающий новой работы, немного грустный. Видит заполненную красками палитру, которую в скором времени ей придется отмыть. Видит кисти – их она может, наверное, найти в любом уголке своей квартиры: на кровати, подоконнике, возле фикуса, в лапах у мягкой игрушки или в аквариуме у ягуанны. Видит все это и душа ее радуется. Все это вместе с ней. Каждый предмет одарен частичкой души и родной. Все это вещи, к которым хочется прикасаться снова и снова. Вещи, которыми хочется работать, не жалея ни сил, ни времени. Просто отдавать всю себя. - Как же хорошо, – достает из кармана пачку сигарет, чтобы закурить. Но вовремя вспоминает, что не сможет работать в задымленном помещении, и выходит на лестничную площадку, спускается на пролет ниже. На глаза ее попадается открытая дверь, чисто из любопытства подходит, стучится. Не услышав ответа, про себя извиняясь, заходит. На полу девушка. Хорошенькая, на один очень притязательный к внешности взгляд. Художница подходит – вроде бы все в порядке, девчушку надо просто привести в чувства. - Не хочется, - Лили усаживается рядом, так и не открыв пачку сигарет. - Лучше… Я хочу тебя нарисовать, - девушка невесомо проводит кончиком пальчика по оголенной шее. Наклоняется ухом к груди, вслушиваясь в равномерное биение сердца. Отрывается и вглядывается в черты лица. - Я тебя нарисую, - шепчет прямо в губы. А потом резко отодвигается, вытаскивает из пачки сигарету и закуривает. Выдыхает дым прямо в лицо созданию в забвенье. Рядом раздается кашель, девушка открывает свои голубые глаза и видит широкую незнакомую улыбку, испорченную сигаретой. - Лили. Соседка. Живу этажом выше, – протягивает руку. - Чаю выпьем? Луке было сложно отказать. Ей нужно было встать, и она приняла предложенье. Лили не была сиротой. Она была из полноценной ячейки общества, многие дети могли бы позавидовать этой девочке и обвинить во многом. Например, в том, что она всегда была своевольна, руководствовалась лишь собственными интересами, и своими действиями причиняла родственникам только неприятности. Хотя многие дети не могли даже похвастать самим присутствием семьи! Не говоря уже о любви, которой жизнь Лили была полна. «Это несправедливо», - скажут задетые таким положением дел. Ну что ж, мало что в нашей жизни есть справедливого. Но Лили считает по-другому. Она знала, просто знала, что все время поступала правильно, ведь ее вела ее мечта, ее интересы, ее радости - в общем, ее собственное «я». А правильные поступки и есть справедливость. Та, которую девушка и несет в жизнь. Знаете, она никогда не чуралась использовать людей или просто идти по их головам, и не потому что была злобной эгоистичной стервой - для нее это были просто способы достижения целей. Лили – лесбиянка. Одним погожим осенним днем, сделав заявление об этом своим родителям, она окончательно сломала в них что-то. Эти добропорядочные граждане своей страны, рьяные католики, просто не выдержали. И в слезах выгнали дочь из дома, которая впрочем не сильно огорчилась, а наоборот с облегчением вздохнула. В первый раз в жизни истинно свободно. Освободившись от все-таки порой сдерживающих ее пут, Лили стала художницей, как и хотела. Она не гналась за славой, нет. Но признание пришло само. Она выставлялась и очень часто для своих двадцати пяти, ее картины покупались за хорошие суммы, а критики говорили о свободе, пропитывающей любое творение девушки и каждый раз они говорили о ней как о новой материи с совершенно отличными от предыдущей особенностями. Люди ее понимали, и это не могло не радовать. Девушка потому и творила с двойным усердием. А сейчас перед ней живое воплощение задуманной ею следующей картины. Думаете, она откажется заманить ее в свои сети? Ни за что. Все, что она рисовала до этого, было вымышленным и иллюзорным для самой художницы, хотя зрители видели реалистичность ее исканий. Теперь же все будет по-другому. Лили второй раз в жизни почувствует настоящую свободу, но только уже со стороны. Скажите, много ли вы знаете людей, у которых это получилось хотя бы раз? Лили в жизни удивительно повезло, а если задуманное осуществится, можно будет утверждать, что она просто счастливица. - Может попьем чаю у меня? – немного срывающимся голосом произнесла Лука. Лили прищурила глаза, как всегда, когда замечала что-то, что ей не нравилось. На этот раз это был страх. - Ты боишься меня что ли? – она вздернула бровь, ей очень не нравился такой поворот событий. - Нет. Просто я должна брата дождаться. - Знаешь, Лука, ты заставляешь меня чувствовать себя змеем искусителем ну или злым волком. Сложно понять. Пошли. Пиши записку и пошли. Я угощу тебя традиционным индийским чаем. Он со специями, у кого еще ты такой попробуешь? И улыбнувшись напоследок, девушка вышла, Лука осталась одна, наедине со своими страхами и сомнениями. Можно было попытаться уговорить себя, ведь надо было с чего-то начинать, чья-то квартира это все-таки не улица, но рядом не было людей которые обещали ее поддерживать, хотя бы первое время. Лили казалась ей странной, но Луке так хотелось ей довериться, хотя бы попытаться, так что художница была не права. Собравшись мысленно с силами, посчитав про себя до десяти, она шагнула за порог. И стены тюрьмы отступили, Луку словно хлестнул по лицу ветер, но откуда ему было взяться в обычном подъезде. Таким ей показалось веянье свободы. Упасть ей снова не дала рука Лили, так вовремя ухватившая ее ладошку. - Пойдем. Тебе понравится. Что этим хотела сказать Лили, можно было только догадываться. Но в голове Луки начала складываться новая песня - о красивой девушке. Но эта была очень свободная красота, оттого не понятная ей, но, кажется, такая притягательная. - Да. Уже. Лили улыбнулась, ей происходящее нравилось. *** Рин тогда, в свои четырнадцать, была очень счастлива. У нее было все. В прямом смысле все. Все, что она желала и не желала. А то, что многое отбиралось у других, ее совершенно не волновало. Любимый брат поддерживал что бы она не задумала. Родители не вникали в ребяческие проделки, но делали все, что хотели их «исключительные» дети. А в том, что она, Рин, уникальна, девочка полагала очень твердо. Весь мир должен был быть у ее ног. И был. Ибо то социальное положение, которое занимала их семья, открывал огромные возможности. Возможно, сказывался юношеский максимализм, но эта была правда. Единственной, что не вписывалось в обычную канву реальности подростка была Мегурине Лука. Эта девчонка действовала в противовес Рин. Всегда. Думала по-другому, хотела совершенно иного, и никогда-никогда не делала того, что хотела Кагамине, особенно, когда последняя использовала свой любимый метод, назовем его насильственным. Все-таки уникальность Рин была с червоточенкой. Правда это взгляд со стороны. Но в конце концов эти две разные во всем девчонки стали подругами. И вроде гадости Рин совсем перестали радовать мир своим появлением. Но затишье, как говорится, бывает перед бурей. Тем и страшно. Стоит ли говорить о том, что все окружающее, будь оно дорого сердцу Рин или нет, она считала своей собственностью? Так оно и было. И Лука не исключение. Скажите, что бы вы сделали, если бы прямо из ваших рук незнакомец забрал вашу любимую игрушку? Помните: вы эгоистичный ребенок. Так что? Разозлились бы? Ставлю сотню на то, что точно бы не убежали. Ведь то, что принадлежит вам, в чужих руках. То, чего может касаться только ваша рука, не в вашей руке. Вы бы забрали игрушку обратно. Ну или сломали бы, если бы не получилось. Не доставайся же ты никому, верно?