Когда море горит

Молись, Господь, молись нам, мы рядом. (c)

- Я – гребаный ублюдок из самих низов конченого общества. Мразь, которая никогда в жизни не сделала людям ничего хорошего. Все, что я умею – калечить и убивать, выдавливая кишки и стирая кости в порошок. Неужели ты думаешь, что что-либо может мне сейчас помешать переломать тебе все конечности к чертовой матери, чтобы ты и шага… Ни единого шага не смогла ступить за порог своей сраной комнаты, на свой сраный полигон со своими сраными упырями? Отвечай… Отвечай, Зоэ. Сейчас же. Не то и правда прикончит… И - не холод пробежал по коже: самый настоящий лед, казалось, с глухим сдавленным треском неприятно очертил обнаженную кожу вдоль выступающего позвоночника, сковал движения морозным покалыванием от затылка до чувствительного участка за порозовевшим ухом, поднял обжигающий жар вверх по шее к пылающим щекам. Он не говорил – шипел ядовито, неприкрыто презрительно, сипло выдыхая отдельными тягучими рывками, брезгливо выплевывая из легких холодный, буквально трещащий от перенапряжения, промозглый кислород, почти касаясь узкими жесткими губами обнаженной ушной раковины – в момент покрывшейся ледяными острыми мурашками, скрытой привычно за копной спутанных взлохмаченных волос. Ханджи шумно выдохнула и медленно растянула губы в широкую, безумную совершенно улыбку. Вздрагивая незаметно, задержала сбившееся безжалостно дыхание - мимолетно закусывая до крови нижнюю губу, вцепилась острыми ногтями в собственную сжатую ладонь, чтобы не задрожать мелко всем телом от подступившего к горлу нервного напряжения, как какая-то глупая школьница. Не сейчас. Не здесь. Не с ним. Ханджи глубоко вздохнула и с трудом позволила себе выпустить из легких отчаянно застрявший в горле, почти нервный смешок. Ничто… Ничто в этом мире не помешает сейчас этому человеку в два счета выпустить ей кишки, не меняя выражение лица, почти не пачкая безукоризненно-чистую рубашку ее же густой кровью - если он сам того пожелает. Ничто в этом мире не остановит его, если она сейчас рассмеется истерично и громко прямо в это чересчур взрослое, безбожно испещренное глубокими морщинами, бесконечно страждущее лицо, стараясь спустить напряженный накал на нет – ей некуда больше деваться, он держит слишком крепко, а она… Она не хочет… Уходить куда-либо... Вперед же, капрал. Без лишних слов, покажи, как это делается. Дай почувствовать, как это – погибать от руки сильнейшего воина в истории человечества, испытывая при этом самое великое, самое всепоглощающее – первобытное, счастье. Ну же, капрал. Хватит ли у тебя смелости стереть с моего лица улыбку, которую ты так ненавидишь? Небо чернело. Их не замечали почти, на них не смотрели упорно, но тот, кто подлавливал взглядом – всего лишь на секунду застывал пораженно на месте, тут же, поспешно скрываясь за ближайшим поворотом. Страшные они. Страшные. Странные, ужасные, чудовищные люди… Где-то взволнованный Моблит выглядывал исчезнувшего, как всегда молниеносно из поля зрения майора, в бессилии сжимал напряженные до скрипа кулаки; Ханджи не видела его в упор - прикрывая судорожно глаза, жадно глотая полураскрытым ртом каждое грязное слово, произнесенное из сжатых в ярости губ напротив – еле держась на весу, изогнувшись спиной о шершавую кирпичную стену замкового крыла, почти вздернутая в воздух широкими, болезненно-твердыми ладонями под бедра. Ривай морщится, скалится брезгливо, с отвращением одергивает растопыренные пальцы, вздергивая периодически идеально чистой рукой – на тесно обтянувших длинные ноги женских брюках особенно ощутимо сворачивается под пальцами комьями прилипшая к тонкой ткани сырая грязь, особенно хорошо видны на согнутых коленях растертые следы примятой травы – Ривай не знает, протащило ли очкастую идиотку волоком по земле, либо она сама добровольно подтирала повсюду задом грязь, пока наклонялась особенно близко к лицу очередного ублюдочного экспоната, пытаясь наладить с ним теплые, дружеские отношения. Риваю не интересно. Ривай наклоняется до неприличия близко, с остервенением хватает выбившиеся из высокого хвоста, растрепавшиеся под нажимом, пряди – с искусной жестокостью тянет, тянет, тянет еще больше назад, пока она не сдерживается – всхлипывает приглушенно, почти жалобно, болезненно прикрывает трепещущие на ветру, темные ресницы. Крышу срывает у обоих равномерно и четко в одну секунду. В унисон. Когда он в жестком укусе прикладывается губами к вздернутому уголку ее улыбающихся губ, в момент бесстыдно проскальзывая между них языком, ее прошибает озноб. Мятно и холодно. Остро и терпко – от терпкости этой сводит кончик языка, холодеет, цепенея, внутри, прошивая вниз, вниз, вниз – к обнаженным внутренностям, к окровавленным нитям оголенных до крайности нервов: дальше, глубже, больнее. Ханджи резко вздрагивает и судорожно выгибается, задыхаясь то ли от смеха, то ли от нехватки ледяного воздуха. Ривай резко дергает головой и смазано, скомкано отстраняется. В полумраке темного, до слепоты, вечера ей кажется – он тоже улыбается, ей кажется – вдыхает порывисто обратно в легкие, придушенный с трудом, рваный болезненный выдох, ей кажется – мимолетно утирает с неожиданно мокрой ее щеки размытые дорожки теплых слез. Ей как всегда всего лишь кажется… Попробуй, капрал. Хватит ли у тебя сил довести меня до слез тогда, когда счастливее человека в этих гребаных стенах вряд ли будет возможно найти? *** - Придурки. Какие же мы неисправимые идиоты… Ханджи усмехается приглушенно, медленно выхватывает у него изо рта тлеющую мерно сигарету – насмешливо прослеживая его взгляд, тушит о поверхность старой прикроватной тумбочки. Он размашисто бьет ее по руке кончиками крепких пальцев: больно, совсем не обидно - молчит, выказывая безмолвное согласие. Не жить им в нормальном мире без смертей и нищеты, не приучены они. Он никогда не хотел сорвать с себя душащий у самого горла форменный плащ, с облегченным вздохом, без жалости, с садистским почти удовольствием опуская его в пылающий летний костер под гладью открытого неба. Она никогда не хотела порвать в мелкие клочья все свои многочисленные научные работы, с громким смехом наблюдая, как разозленный Ривай тщательно заметает рваные куски смятой бумаги, снегом устилающую половину ее и без того неубранной комнаты. Он никогда не хотел просыпаться с ней в одной кровати с рассветом, ловя сонным угрюмым взглядом блеск сверкающих глаз напротив. Она никогда не хотела, сидя в старом продавленном кресле, бросать на пришедшего с работы мужа растерянно-нежные взгляды. Он никогда не хотел с заходом солнца рубить дрова на заднем дворе маленького, стерильно-чистого их дома, готовя отопление для будущего ужина. Зоэ не умеет готовить, он помнит. Она никогда не хотела в муках и душераздирающих криках рожать ему детей, до болезненных бликов перед глазами зажмуривая глаза, плача от усталости, заливая лицо горячими, счастливыми слезами. Ривай ненавидит детей, Ханджи знает. Он никогда не хотел, напряженно, будто боясь спугнуть видение, стоять с чашкой чая на пороге их просторного крыльца, наблюдая, как мелкий, в отца, неусидчивый мальчишка, с громкими восторженными криками бежит в прямо протянутые навстречу тонкие руки, которые подхватывают его, и безудержный смех – детский и женский, сливаясь в один, разливается эхом на ближайшие метры, безудержно пугая расположившихся на сухих ветках деревьев мелких птиц, переливаясь беспорядочными отзвуками в усталой его голове. Единственное, чего они хотели больше всего – никогда не прощаться, монотонно умирая на глазах друг у друга... Больные, безбашенные, полоумные. Живые-мертвые. Безумцы-гении. Люди-нелюди. - Моральные уроды мы. Ривай коротко выдыхает и рывком натягивает на застывшие в оцепеневшем напряжении плечи идеально отглаженный плащ. Ханджи смеется – безудержно, радостно и громко. Ханджи не отрицает, конечно... *** - Этот мальчишка. Бернер. Слишком часто вертится около тебя. Отвадь. Когда они лежали под низким навесом отекшего неба и солнце выедало радужки их раскрытых глаз – закрыть их уже не хватало сил, - Ривай вспомнил не к месту, что, в отличии от недоумка Бернера не дарил ей цветы ни на Дни рождения, ни на первые месяцы весны, ни просто когда-либо. Когда сорванные неподалеку тонкие ветви куста темно-пурпурной сирени, к которым он подползал из последних сил, согнувшись в три погибели, еле перебирая трясущимися руками, полностью впитали его почерневшую от времени кровь, он вложил их в ее неподвижные пальцы и лег пластом рядом, чувствуя, как женская ладонь мягко, осторожно проскальзывает в его истертые до костей пальцы. Ханджи дышала хрипло и часто, словно боясь забыть в следующую секунду, как это делается, словно боясь не успеть сделать это еще, еще, еще и еще раз. - Моблит мой главный напарник. И отличный парень. - Он твой подчиненный. Мой – тоже. Прикажу засунуть башку в пасть твоих излюбленных спиногрызов – сделает. Иначе сам помогу… - Не прекратишь угрожать одному из лучших курсантов моего отряда – начну рассказывать о своем трехчасовом отчете, написанном мною недавно о мутации одного из видов... - Заткнись. Он грубо прерывает ее на полуслове, мучительно подергивает уголки губ от нестерпимой боли, Ханджи хохочет, мешая болезненные слезы с хрипящим кашлем, жмурит до боли слипающиеся глаза. Ривай спит, и ей мерещится, что во сне он улыбается, пока придорожный ветер слабо колышет окровавленные лепестки увядающей сирени, совсем рядом у их сплетенных намертво рук, выбрасывает сорванные соцветия порывисто в воздух и тонут они, тонут в бескрайнем закатном небе, словно в пылающем, огненном море. Они живут в те времена, когда и на небе есть Ад, Ханджи знает. Ханджи ничуть не расстраивается. Ханджи улыбается и поворачивается на бок, утыкаясь носом в липкие от крови на мужском затылке, рваные черные волосы. Им давно уже не страшно... Единственное, чего они хотели меньше всего – остаться чистыми и невинными после вечности в Аду. Странные, ужасные, чудовищные люди. Не жить им в нормальном мире без крови и пустых лиц, не умеют они. Учиться некогда – одной ногой уже в могиле, Ривай верит. Единственное, в чем Ривай абсолютно непоколебим – когда он решит переступить эту черту, становясь в нее полностью, Ханджи схватит его за руку точно не для того, чтобы пойти следом... Ривай приоткрывает веки и улавливает в бьющем глаза свете отблеск прозрачных очков. Ханджи улыбается, смешно жмурясь от солнца, нетерпеливо сдувая со лба выбившиеся из неаккуратного хвоста, всклокоченные со сна, янтарно-темные пряди. Теплая, жесткая от перевязочной ткани, женская рука хватала его ладонь для того, чтобы с силой вытянуть наверх… Ривай глубоко вздохнул и медленно прикрыл глаза. Страшные, жуткие, проклятые люди. Весь мир разлетится прахом к нашим ногам…