Я уже не дышу

Ичиго проснулся ранним утром с чувством, что сегодняшний день пройдёт на «ура». Тогда ещё ничего не предвещало беды. Ласковый майский ветер бесшумно врывался в комнату, нежно вороша его непослушные волосы и играя с занавеской на окне. Поддавшись желанию наслаждаться сквознячку, Куросаки решил ещё немного посидеть на кровати и послушать пение птичек – эта идиллия была, как минимум, странной после войны. Утренние, тёплые лучи, которые ещё не опаляли кожу огнём, а лишь мягко припекали, родная кровать и мысль, что сегодня выходной – что может быть лучше? Если только вкусный завтрак, приготовленный любимой сестрёнкой. Хотя слово «сестрёнкой» здесь, пожалуй, будет лишним. Ичиго давно желает попробовать угощение его возлюбленной, но случая всё не находит, чтобы попросить её хотя бы навестить его в мире живых. Но сама она не придёт без приказа, гордая. И не скажет, что соскучилась, спрячет всё поглубже и улыбнётся. Хотя он сам делает так же, на неё порой обижается. С такими мыслями и желанием покушать хоть что-нибудь временный шинигами решил отправиться в ванную, а после пойти позавтракать. И вот, когда с водными процедурами было покончено, Ичиго понял, что в доме слишком уж тихо. Раньше его отец, Ишшин Куросаки, который обычно бодрствовал в это время, непременно бы пожелал своему любимому сыну доброе утро «ласковым» ударом в бок или нос, а Юзу уже бы порхала на кухне, заботясь о завтраке для семьи. Но войдя в кухню, Ичиго никого не заметил, кроме одинокой записки на столе. «Мы уехали на пикник. Не стали тебя звать с собой, чтобы ты в кое-то веки пригласил домой друзей, закатил вечеринку без спроса и поразвлёкся с девочками. А то меня терзают смутные сомнения по поводу твоей ориентации…. Вернёмся вечером, около восьми. Хочу устроить праздник дочуркам. Целую, твой любимый папочка». - Старый извращенец, - буркнул Ичиго, дочитав послание, и выбросил его в урну. «Придётся готовить завтрак самому». Съев подгоревшую яичницу, всё-таки опыта в приготовлении пищи у рыжего было мало, парня заняла мысль, чем весь день заниматься. Перебрав в голове все возможные варианты, он решил поступить по совету отца, как ни странно. - Алло, Исида, как насчёт того, чтобы собраться у меня и похрустеть чипсами? - Извини, Куросаки, но скоро выпускные экзамены, поэтому Иное-сан и Чад скоро придут ко мне позаниматься. Они хотят, чтобы я помог им разобраться с высшей математикой. Если хочешь, можешь тоже приходить, я помогу тебе с английским, - прозвучал монотонный голос в трубке. Предложение, конечно, было заманчивым, Ичиго никогда не понимал английский, но просить помощи у Исиды – да никогда! - Ну уж нет, не собираюсь я тратить выходной на зубрёшку, мне её по будням хватает. - Ну как хочешь. За прошедшие полчаса чем только Ичиго не занимался: и мангу читал, и фильм посмотрел, но тот ему наскучил ещё до появления главного персонажа, и убрался в своей комнате, сетуя на то, что у него в комнате так мало мусора, и даже английский учил! Но настроения сидеть дома не было. Никакого. Поэтому исполняющий обязанности шинигами, быстро переодевшись, вышел на улицу хотя бы просто прогуляться – вдруг на Пустого наткнётся или ещё на кого… Погрузившись в свои мысли, которые начались с думы об экзаменах, а закончились, почему-то, маленький надоедливой шинигами, что так метко била его в бок, Ичиго добрёл до магазина Урохары. - А ведь встретились мы с ней тоже в мае, и как раз недалеко отсюда, - прошептал Куросаки ветру, который унёс его слова вдаль так быстро, что даже сам парень их не услышал. Решив, что неплохо было бы узнать, как там дела в Сейретее, в частности у тринадцатого отряда, парень зашагал к дому. И не успел он подойти к порогу, как двери резко раскрыли, а за ними стоял владелец магазина. Полосатая шляпа опущена ниже обычного, полностью скрывая глаза, руки, крепко сжимающие края двери, слегка подрагивали, а по щеке текла слезинка. - Урохара-сан, что слу… - начал Куроски, но холодный голос шляпника, насквозь пропитанный болью, перебил парня. - Кучики-сан…. Она… умерла… - Ч-что?.. – Ичиго окаменел. Непонятная сила окутала всё тело, каждую клеточку, не давая даже вздохнуть. Единственное, что он мог почувствовать, это глухое биение сердце, и то только из-за того, что оно нещадно заболело. - Я сказал, что Рукия Кучики погибла, - обычно шутливый голос никогда не был настолько серьёзен и настолько жесток как сейчас. Урохара посмотрел на проводника душ, пытаясь предугадать его реакцию. «Может, закричит на меня?» - Ха-ха-ха, вы уже совсем тут свихнулись со своими изобретениями, такую чушь несёте… - рыжий согнулся пополам от смеха, держась за живот, - Кому расскажу, не поверят. Ну и шуточки у Вас, Уроха… - Я серьёзно… Её убил Пустой, когда она защищала рядового солдата из тринадцатого отряда, мне позвонили полчаса назад. Последними её словами были: «Передайте этому болвану Куросаки, чтобы он не смел плакать и убиваться. А если он всё-таки превратиться в тряпку, врежьте ему хорошенько от меня… И попросите за меня прощения у Нии-самы и Ренджи… И только не выбрасывайте мой альбом! Не выбрасывайте, там Чаппи. И передайте Ичи…», она не договорила, захлебнувшись кровью. Так сказал тот выживший солдат и… - Заткнись, - его голос прозвучал так тихо, что шляпник его не услышал и продолжал говорить что-то ещё, но кареглазый не слышал. Ничего не слышал, даже собственных мыслей. - …Похороны проведут завтра, в полдень… - периодически сглатывая подкатившийся ком горечи, продолжал говорить бывший капитан. - Да заткнись ты уже! Она не могла умереть, слышишь, не могла! Она сильная! И умная, не стала бы бросаться в лапы Пустого! И почему она была одна?! Почему её никто не защитил?! – его глаза наполнились яростью и гневом, которые завладели разумом. Да плевать на разум, они подчинили сердце. - Куросаки-сан, я понимаю, как Вам тяжело, но Вам нужно успокоиться… - Да ни черта ты не понимаешь! – ещё громче кричал Ичиго, выплёскивая свою неудержимую боль на лавочника. – Вы не понимаете, как я к ней отношусь?! Разве Вы не замечали ничего? Неужели вы слепы? Она была для меня одним из самых дорогих людей! Да без неё мой мир был бы совершенно другим. А самое главное, она об этом не знает! Я не успел ей ничего сказать, открыть ей свои чувства. Как вы смеете говорить, что она умерла? Как Вы смеете говорить мне, чтобы я успокоился? – Ичиго опустился на колени, ноги его уже просто не держали. Сил не было даже дышать. Только кричать, только избавляться от всех этих мерзких чувств - отчаянности, слабости, опустошённости, гнева и страха – они захватили его в плен и не собирались отпускать. Она рвали его душу на части, на мельчайшие кусочки, на пылинки, что развиваются на ветру. Их не собрать. - Я знаю, Куросаки-сан, я всё знаю. Поверьте мне, Рукия-сан не хотела бы, чтобы Вы так себя вели. - Откуда Вам знать, чего бы она хотела, - сейчас и голос затих, и сердца уже не слышно. Неужели остановилось? Просто оно замерло в ожидании, когда Киске улыбнётся, как всегда беззаботно и смешливо, и скажет: «Это шутка, Куросаки-сан, а Вы поверили. Какой же Вы простофиля». Но он молчал. Зато тишина кричала. Она орала, словно тоже испытывала ту боль, будто понимала, что сейчас только она в состоянии изливать душу. Она давила и раздражала ровно столько же, сколько и эта хорошая погода, солнце и ветерок. Неужели природа не оплакивает её, ту, которая жила в сердце каждого, кто знал её? Ичиго этого не понимает. - Простите, Урохара-сан…за то, что накричал… да вообще за всё. Простите меня, - временный шинигами медленно встал и, развернувшись, пошёл прочь, расслышав: «Всё в порядке, Куросаки-сан, я действительно всё понимаю» и всхлипы Йоруичи где-то в доме. Всё дорогу он ничего не говорил, ничего не думал. В его голове стоял только оглушающий шорох, именно он заглушал мысли и звук шагов и проезжающих мимо машин. Придя домой, он не стал даже разуваться. Поднялся в свою комнату и повалился на диван, будто это его сейчас убили. Но он жив. Сердце бьётся, хоть и болезненно, тихо, боясь подавать малейшие признаки существования, но билось. Странно. Зачем ему сейчас биться? - Смогу ли я успевать за миром, в котором нет тебя?.. Пустой взгляд упирался в руку, сжимающую простынь до побеления костяшек, но он ничего не видел – пелена слёз не давала. Глаза болезненно сомкнулись. Потекла первая слеза. «Слёзы – это победа сердца над разумом», - внезапно послышался её грубоватый, но родной голос, он оглушал перепонки, проникал подкожно, до сердца, и заполнял всю комнату. Ичиго резко распахнул глаза в поисках черноволосой шинигами – никого. Только слёз стало больше. Уже подушка мокрая. Она уже говорила это когда-то…. Но когда? Воспоминаний настолько много, что уже не разобрать. «- Существует два вида духов: Плюсы, это мирные духи, и Пустые, вроде того, который напал сегодня на тебя. По этому разделу вопросы есть? - Почему ты так дерьмово рисуешь?» Они заполняют разум. Они разъедают его. « п» Ещё несколько воспоминаний. За воспоминаниями он погрузился в сон, беспокойный и болезненный. В нём, она раскрошилась у него в объятиях, сказав напоследок лишь «Дурак». Это слово от неё он слышал, пожалуй, чаще всех. Поэтому оно стало для него родным. Никто не говорил его так же, как она. Так сердито, с долей раздражённости, пытаясь скрыть нежность, что жила не только в голосе, но и во взгляде, в случайных прикосновениях. «Дурак» было для него комплементом. Для неё он был готов быть кем угодно. - Сынок, мы дома, - пропел как всегда энергичный Куросаки-старший, с разбегу входя в дом. Увидев, что сынка нет ни в гостиной, ни на кухне, он побежал на второй этаж, - И-ч-и-г-о, поприветствуй своего любимого папочку, - в полёте он сгруппировался, поставив локоть перед собой, и приземлился на спящего сына. – Проснись и пой. - Совсем чокнулся, придурок? – хватаясь за ушибленной бок, подскочил Ичиго, пытаясь как можно скорее вытереть слёзы, которые, по-видимому, без разрешения текли, пока он спал. - Что-то случилось? – задорно спросил Ишшин. – Неужели Иное-сан не захотела приходить на твою вечеринку? Ничего, сынок, просто ты её пока не достоин. Но не отчаивайся, и у тебя всё получится. - Идиот! – со злостью выкрикнул Ичиго, со всей силы ударяя отца так, что тот вылетел из комнаты через открытую дверь и нехило ударился об стенку. Но, поняв, что переборщил, кинулся к дверному проёму. - Хо-хо, а ты стал сильнее, сынок. Правда говорят, любовь закаляет парня. Может, это из-за Рукии-чан? – увидев, что Ичиго передёрнуло, Ишшин засветился в улыбке. – Всё-таки это Рукия-чан. Я так рад, что она моя будущая невестка, воспитанная и такая миленькая! Так, первого внука назовём Томое… - Ты прав, я люблю её, - ледяным голосом перебил папашу временный шинигами. - Я так счастлив, Ичиго, я уже думал, что никогда не услышу этого от тебя! – кидаясь на сына с объятьями, пропел глава семейства, - Рукия Куросаки, звучит! - Она умерла, - Ичиго сказал это в самое ухо отцу, затем резко оттолкнул от себя и захлопнул дверь, оставив шокированного доктора одного. Ишшин впал ступор. Может, показалось? Но голос прозвучал так уверенно, со смесью из боли и тоски, что нельзя было не услышать, невозможно. Брюнет резко сжал кулак и ударил о стену, в которой была трещина после его «полёта» от удара сына. - Прости, Ичиго, я не знал… - и Ишшину больно, за сына больно. Ночью пошёл дождь. Большие капли всю ночь капали с неба, солёные с его глаз. В эту ночь все будут оплакивать дорого человека. Не только Ичиго. И обычно сдержанный Бьякуя, дважды потерявший дорогого человека, прольёт слёзы. Ренджи будет биться в истерике, вспоминая счастливый дни детства, вспоминая их совместные дни. И Укитаке-тайчо, и все остальные капитаны погрустят, и будут грустить ещё долго, очень долго. Небо было высоко, ещё немного и рассвет. Такой же, как и вчера, но для него он уже не такой волшебный, ведь она его не встретит. Глаза от слёз неумолимо болели. Моргать больно, и дышать больно, и жить без неё уже не хочется. Он открыл окно, чтобы свежий воздух заполниk лёгкие кислородом. Там стало совсем пусто, пусть там будет хотя бы воздух. Внутренняя боль прошла. Даже удивительно, что так быстро. Наверно, вытекла со слезами. Остались только тяжесть и пустота, и любовь. Они ещё долго будут преследовать парня с рыжими волосами, который сейчас пристально смотрит в облака. Он будто хочет разглядеть что-то в них, будто ищет ответ, вглядывается в каждый изгиб. - Рукия, забери меня, - шептал он им, но они так высоко, они не слышат. «Почему я такой беспомощный перед этой депрессией, почему мне так тяжело? Так же было после смерти мамы. Может, Рукия стала для меня такой же дорогой, какой была мама? Быть не может…. Но это, скорее всего, именно так. Когда это началось? Когда она научила меня жить ей? В самом начале, с первого взгляда? Когда её чуть не казнили, или когда я увидел, что она лежит, раненная Гриммджоу, и истекает кровью из-за меня? Может, когда она пронзила меня мечом и вернула силу шинигами? И да, и нет. Даже не помню, когда я понял, как она мне дорога. Не помню, хоть убейте. И неважно это, уже неважно. Уже ничего неважно, всё бессмысленно» - уныние – это состояние его души. Так небо и земля поменялись местами, они кричать «Держись, Ичиго, не грусти». А он стоит на крыше многоэтажки, немой. Перед глазами рушатся этажи, в окнах которых вырисовываются её отражения, её улыбки и хмурые лица. Его мир гниёт от вечного дождя. В розовеющем небе густое облако приобрело форму Чаппи – природа, видимо, издевается над ним. Небо ещё выше, совсем чуть-чуть и рассвет. До него не достать, остаётся только кричать облакам: «Забери меня!». Только не молчать, молчать больно. Лучше голос сорвать. - Братик, я приготовила завтрак, - послышался голос Юзу за дверью. Она тоже не спала всю ночь. – Я понимаю, тебе больно, но кушать надо. Тебе станет легче, - её последняя фразы эхом раздалась в голове Куросаки, но ему не верилось, что еда поможет, поэтому он ничего не ответил. – Я оставлю поднос здесь. Как захочешь, съешь. «Интересно, а ты вкусно готовила, Рукия? Ты никогда мне не готовила, а я боялся попросить у тебя. Думал, поймёшь не так и поколотишь ещё. Какой же я идиот. Надо было поросить. Но уже поздно, слишком поздно». Его раздумья прервал телефонный звонок. - Куросаки-кун, Урохара-сан сказал, что Кучики умерла. Это…правда? – он слышал, как Орихиме плакала, лишь один раз, это второй,- Как…как такое могло произойти? - Значит, так надо было, - уверенно сказал Ичиго, убеждая не только Иное, но и себя. Глупо. - Что ты говоришь, Куросаки-кун? Неужели тебе не одиноко? – да, наверно, из всех чувств, которые Ичиго перечислял у себя в уме, пытаясь выяснить своё состояние, он забыл про главное – одиночество. На похороны он не пошёл, несмотря на все уговоры друзей и семьи. Не хотел видеть её портрет на надгробии. До сих пор не верит? Только он, диван, огурцы с яйцами и воспоминания. Так весь день. Через неделю его всё достало: слёзы, берущиеся из ниоткуда, хватает случайно увидеть её уродцев на краешке тетради, дождь за окном, эта пустота, утешения близких, их «всё будет хорошо» - всё раздражает. Зато он уже смирился. Она уже не снится. Лишь иногда, всего лишь каждую ночь. С каждым днём он всё больше понимал, как ему её не хватает. Её улыбки, нежности во взгляде, которая обычно скрывалась за злостью, тумаков и чувств, которые она вызывала в нём. Такие светлые и сказочные чувства, заставляющие верить – вот она, жизнь! Что он живёт. Но он погиб тем днём, сейчас он просто существует, не понимая в этом смысла. Наверно, только родные держат его на этом свете. Хотя и они ему уже не милы – всё бубнят что-то про то, что нужно забыть её, жить дальше, искать своё счастье. А он не хочет забывать её, не хочет жить, она была его счастьем, его смыслом. А они всё твердят: «Посмотри на солнце, оно прекрасно. Оно всё ещё светит и без неё, и ты сможешь засветить так же ярко, хотя бы ради Рукии». И он старается, он светит этой неестественной улыбкой. Но ведь близких не обманешь. А он пытается, изо всех сил пытается убедить себя продолжать жить, хоть и нет особого желания, ведь она бы этого хотела. - Наверно, если бы ты меня сейчас увидела, избила бы до смерти. Но тебя нет… - его слушали лишь холодные стены и пустота, они впитывали в себя те его чувства, которые он мог разделить только с Рукией. Пустота стала его спутником, частью его самого. - Нужно стать учёным и изобрести машину времени, вернуться в прошлое, - такие глупые мысли нередко посещали его голову. - Я бы сделал то, что поклялся сделать, но не сделал – я бы защитил её. Полгода пролетели незаметно. Он уже студент. До сих пор пусто, но уже легче. Немного, но легче. Хотя зачем обманывать? Ни капельки. Всё, как было прежде. Только уже не плачет – слёз не осталось, и друзья отчаялись вернуть его. Лишь Орихиме пытает зажечь потухшее солнце, но пока безрезультатно. Без луны солнце не нужно. Точней не так – без луны солнце не хочет, но делает вид, что греет. Внешне он не показывает эмоций, старается жить полной жизнью – учится, работает, веселиться с друзьями. А внутри...А внутри не осталось уже ничего. Лишь когда он вспоминает её, чувствует, как что-то бьётся. Он старается спасти хотя бы этот глухой звук, поэтому тихо шепчет подушке ночью, вдруг кто услышит. - Помогите мне, кто-нибудь, спасите уже этой боли, ей разъедать уже нечего. Иногда он приходит на крышу старой школы, где она впервые попробовала сок из пакетика. Он смотрит вниз, опираясь на перилла, и хочет, чтобы никто не ловил. Что-то гниёт изнутри, пускай тепло, пускай на улице ясно. Но «хоть бы никто не ловил…» Временами он закрывает глаза и вслушивается в шёпот дождя, в сигналы проезжающих где-то машин, в чириканье воробьёв, в удары собственного сердца, в её голос… - Снова брежу, пора заканчивать. Возможно, его чувства будут с ним до конца, до последнего вздоха, вызывая одновременно тяжёлые и счастливый воспоминания и улыбку на лице вместе со слезами. Возможно, он вскоре утонет в отчаянии и умрёт. А возможно, будит мучиться до глубокой старости. Или пройдёт немало лет, но Ичиго Куросаки сможет отпустить ту часть себя, которая была посвящена храброй шинигами, что всегда гордо шагала по жизни и никогда не унывала. Но когда на рассвете Куракура встречает новый день, когда он, не спав всю ночь, принимает удары первых лучей по лицу и смотрит на просыпающийся город, Ичиго продолжает слышать её голос. Продолжает верить, что она ещё жива, просто она находится в Сообществе Душ, что однажды ещё раз увидит её улыбку и глупых Чаппи, что ещё успеет сказать ей те заветные слова. Полгода прошло, а он верит. - Я дышал тобой, Рукия, - но его вновь слушают стены. – Сейчас я уже не дышу, - его слышит лишь пустота.