Кипяток

Последний раз слышится скрип досок пола под ногами, последний раз закрывается дверь, чтобы так до утра и не открыться, и Ангрод, накинув капюшон, выходит во двор. Незамеченным проходит по саду, укрываясь за кустами сирени, и выходит на улицу, радуясь, что никто не заметил его отлучку. Ангрод не идет куда-то конкретно. Скорее откуда: от дома, от суеты, от проблем, что последнее время что-то участились, или так было всегда? После возвращения из Мандоса — Эру, неужели, уж и не надеялся никто! — Ангроду постоянно кажется, что в доме творится какой-то кипеш, паника и беготня, которой раньше не было, а теперь появилось, и это ужасно нервирует. Может, так было всегда, а он отвык — сейчас неважно. Важно, что дома шумно, много народу, а хочется иногда побыть одному. Вот Ангрод и пристрастился к ночным прогулкам. Вперед по дороге, мимо садов, особняков, что стоят сейчас, словно застывшие. Ангрод думает, что прогуляется он недолго: до конца улицы, возле леса, потом назад — по дороге, которую запомнил уже наизусть: каждый поворот, камушек, да и мало ли еще чего тут можно запомнить. Он даже рад, что никто не знает о его прогулках. Казалось бы, что в этом такого: свежий воздух, ночная тишь и этот едва заметный, но ощутимый холод, что пробирает все тело, если одеться недостаточно тепло. Ангрод очень любит это чувство, но думает, что если о его прогулках кто-то узнает, то они сразу потеряют всю прелесть. Возникнут мысли, волнения, шепоты, лишние слова (Я ненадолго, вернусь поздно, ты уже будешь спать, нет, мне не холодно, плащ надевать не буду), а в такие ночи очень не хочется нарушать тишину. Этой ночью почему-то светло. Словно затянулись сумерки: облака, лунный свет белый гравий под ногами и застывшая темная листва деревьев. Ангрод останавливается возле какого-то забора и вслушивается в ночную тишь. Ее не прерывает ничто, кроме стрекотания сверчков в соседнем саду да скрипа незакрытой калитки. Это вписывается в умиротворенную картину ночи, а она завлекает, зовет, затягивает, и Ангрод понимает, что возвращаться домой не хочется, хоть он и уже порядочно замерз — руки совсем ледяные. Он думает поворачивать назад — поздно, поздно, а остался бы, — но тут тишина раскалывается от истошного крика. Ангрод резко оборачивается и понимает, что крик слышится совсем близко и вроде бы надо что-то сделать. Пугает неизвестность (что, что могло случиться в Валиноре в эту тихую и слишком светлую ночь?), но он входит в сад через раскрытую калитку, чтобы хотя бы узнать, не стоять же, сложа руки! Крик повторяется снова, теперь уже хрипло, словно у кричащего кончаются силы и пересыхает горло. Ангрод проходит через маленький сад, через газон, и видит, как на траве, вцепившись руками в край черной рубашки, лежит Карантир. В волосах запуталась трава, на висках блестят капли пота, а дыхание такое хриплое и громкое, что Ангрод даже удивляется, как не расслышал его с улицы. Наверное, не может проснуться. Наверное, кошмары снятся. На мгновение Ангроду даже становится жалко его, но он тут же отбрасывает эти глупости. Жалеть кого-то из этих после всего, что было в первой эпохе, а особенно Карантира с его отвратительным характером — Ангроду даже хочется рассмеяться, глядя в его измученное лицо. Он решает, что разбудить бы надо, не спать же ему на траве, да и кричит он так, что скоро сам Моргот за стенами ночи услышит. Ангрод усмехается последний раз и не сильно, но ощутимо пинает Карантира в спину ногой. «И пусть скажет спасибо, что не в живот» — Проснись, обормот, — говорит Ангрод, — чего валяешься на газоне и орешь на весь Валинор? Карантир вздрагивает с глухим стоном и открывает глаза. Оглядывается, словно не понимая, как оказался здесь, но тут же откидывается на спину и закрывает руками лицо. — Откуда ты? — спрашивает он хриплым шепотом, — Эру, уже ночь? — Я проходил мимо — вышел перед сном прогуляться — и услышал твои истошные вопли. Наши уже спят все. Это ночь или не ночь? Карантир отнимает руки от лица и смотрит на Ангрода. То ли с раздражением, то ли с бессильной мольбой, то ли со страхом – а может, он уже и сам запутался в своих эмоциях. Ангрод садится на траву рядом, чтобы лучше слышать, но в глубине души понимая – чтобы не врезать ему еще раз, коли уж представилась такая возможность. — Ночь, наверное, — говорит Карантир, — какого балрога я заснул, не хотел же… Спасибо, что разбудил. — Я думал, ты меня придушишь за это, — удивляется Ангрод, — ты чего орал во сне? — Из-за кошмаров. Не бери в голову. Карантир пару раз сильно моргает, чтобы не слипались глаза. Ангрод видит, что у него мелко дрожат руки. Феаноринг пытается встать, но тут же падает на траву снова, схватившись за виски. Ангрод рассматривает его еще пару секунд и неожиданно для себя понимает, что ему снова жалко этого потерявшегося в безумии эльфа, пусть он и феаноринг, и убийца, и еще Эру знает кто. В конце концов, после Мандоса какое это еще имеет значение? — Чего ты на газоне-то спал? — Наверное, во сне ходил. Я помню, что на террасе сидел, потом… Потом опять эта дрянь, потом ты меня разбудил. Как же это все уже бесит! — он зажмуривается и бьет рукой по земле, но тут же делает глубокий вдох и впивается невидящим взглядом в небо. Его дыхание постепенно становится ровным и тихим, словно он пытается изо всех сил справиться с собой и запереть в себе эмоции. Словно кто-то сказал, что ночью должно быть тихо, вот и становится: сверчки, скрип калитки и легкий ветер. Ангрод думает, что не хватает только скрипа гравия под ногами, но идти домой пока не хочется — все равно не заснет в ближайшие часа два. — Ты бы в дом шел, замерзнешь ведь. — Я не могу — голова жуть как кружится, — вздыхает он, — и вообще, какое тебе дело? Ну, замерзну я, сдохну тут, как крыса — тебе-то что?! Ангрод смотрит на него одновременно с жалостью и презрением, отчего Карантир злится еще больше, но молчит и только проводит пальцами по траве. Откуда-то прилетает ветер, и Ангрода прошибает приятным холодом. — Извини, — говорит Карантир, — я должен быть благодарен тебе, а я ругаюсь. Просто из-за этих кошмаров я совсем с ума уже схожу, каждую ночь снятся, чтоб их, и все одно и то же… А проснуться не могу. Не понимаю — какого гребаного Моргота все это снится именно мне? Сейчас… — он чуть приподнимается, держась за голову, — сейчас встану только… Ангрод думает уже, что зря он сюда пришел и разбудил его, но не бросать же здесь. — Не трудись, — усмехается он, — а то на тебя смотреть больно. И одним движением поднимает феаноринга на руки, удивляясь, как пылает его кожа — даже через ткань чувствуется. Карантир дергается от удивления, чего-то фыркает себе под нос, но Ангрод его не слушает. Несет в дом, где, судя по всему, никого нет, и укладывает на кровать в первой попавшейся спальне. Карантир молчит, только глубоко и ровно дышит. Спальня маленькая, но Ангроду она кажется странно пустой, словно часть мебели вынесли. Узкая кровать, стол в углу возле подоконника и плотные темные шторы, не пропускающие свет, и было бы очень темно, если бы не щель между ними, сквозь которую в спальню проникает сияние ночи. На столе лежит чистый светлый платок, стоит кувшин с водой и несколько стаканов, валяются какие-то бумаги, наполовину исписанные и исчерканные. Ангрод не знает, какого цвета тут обстановка днем, но этой необычно светлой ночью ему все кажется серым. Карантир лежит, раскинувшись на кровати. Открывает глаза и жестом просит Ангрода сесть рядом, словно хочет сказать что-то важное, но вместо этого хватает его за руку и прижимает ее к своему лбу. После холода, что царил на улице, Ангроду кажется, что он опустил руку в кипяток. — Слава тебе, Эру, — с облегчением вздыхает Карантир, — так полегче. У тебя всегда такие руки холодные? — Почти. Ты не заболел? — У меня уже неделю каждую ночь так. Хотя сегодня особенно жарко, расплавлюсь скоро. Он расстегивает рубашку, пытаясь хоть как-то охладиться, но помогает плохо. Ангрод рассматривает его, вспоминает, каким он был: несносным, вспыльчивым и излишне прямолинейным, каким тихим стал сейчас, и понимает, что лучше бы он поправился, снова стал бы тем, кем был раньше. Так хотя бы привычней, да и смотреть на него, притихшего и спокойного, более чем странно. — Почему ты тут, в одиночестве, а не со своими? — Много причин. Мне Келегорм сказал, что я слишком вспыльчив, а уж если я задолбал даже Келегорма, значит, дело дрянь. Вот и съехал сюда — жил тут раньше. Хотя не только поэтому. Ангрод, если тебе интересно, я все расскажу. Просто это долго. Я знаю… — он запинается, — что ты меня терпеть не можешь, потому странно, что ты вообще тут. Мне кажется, что все должно быть как-то не так. Так не бывает. Он распахивает рубашку сильнее, прикасается кожей к холодному ночному воздуху и откидывает голову. Ангрод посмеялся бы над ним, не будь все настолько серьезно, ведь где это видано такое — нет, не бывает так! — но как можно думать такие глупости, если все так есть? Карантир лежит очень тихо, словно думает говорить или нет, а Ангроду кажется, что он заживо сгорает. Узнать бы что с ним, что его терзает, и пусть это долго, все равно не хочется спать. Ангроду даже не то чтобы интересно, скорее просто любопытно, какими стали феаноринги (хотя бы один) после всего, что случилось раньше. Нет больше смысла так друг друга ненавидеть, и хорошо, что хотя бы некоторые это понимают. Может, кроме кошмаров и не осталось ничего. Хотя кто знает… Ангрод, задумавшись, проводит рукой по его груди. Кожа такая горячая, что он удивляется, как не обжегся. — Слушай, — пугается он, — тебя остудить не надо? Может, тебе в воде холодной полежать? — Я к ней привыкну и засну. А так я почти не могу спать и не вижу этого ужаса. Хотя все равно вырубаюсь. Сейчас получше уже, — и он посильнее прижимает руку Ангрода ко лбу, — думаешь, что-то еще можно сделать? — Это ненормально, тут надо что-то делать! — закипает Ангрод. — Эх, и форточка открыта, а толку от нее… Он оглядывается и снова замечает кувшин с водой. Воды еще много, и на ощупь она холодная, словно со льдом была. Думает, что это в самый раз будет, да и платок, что лежит на столе рядом, попадается под руку как нельзя кстати. Карантир все также лежит, глядя в потолок, время от времени моргая и протирая глаза, чтобы не заснуть. Ангрод на секунду задумывается, стоит ли вообще делать то, о чем подумал, в конце концов, кто этот феаноринг ему такой? С другой стороны, ведь не бросил же тогда на траве, надо и сейчас — да и сложно ему, что ли? — Разденься и перевернись на живот. — Это еще зачем? — фыркает он, — у нас тут не романтическое свидание с тобой вроде! — Остыть тебе надо, болван, — вздыхает Ангрод, — нежно гладить не буду, обойдешься, но обещаю не припоминать тебе былое и не таскать за уши. Идет? Карантир, ругаясь себе под нос, приподнимается, и стаскивает с плеч рубашку. Ангрод понимает, что понаблюдал бы за ним, но отворачивается, дабы не смущать. Впрочем, тут же думает он, вряд ли на этом свете есть что-то такое, что Карантира бы смутило. Феаноринг ложится щекой на подушку и снова начинает смотреть в пустоту. Ангрод думает, что перед глазами у него снова картины из того кошмарного сна, который он, похоже, не торопится рассказывать. Арфинг окидывает взглядом его тело и с удивлением замечает, какой он стал худой, то-то, когда нес его на руках, таким легким показался. Ангрод льет на платок немного ледяной воды из кувшина и проводит по спине Карантира, припоминая, как мать ему самому сбивала температуру в детстве. Феаноринг дергается и шипит в подушку что-то неразборчивое. — Не фыркай. Потерпи, потом получше будет. — Да, я понимаю, — шепчет он, — слушай, пока я так лежу, можно выговорюсь? А то я с ума сойду… — Ты уже сошел. Будь ты нормален, уже давно бы дал мне в морду хотя бы за то, что я разбудил тебя пинком, да что там — вообще дотронулся. Так что говори, что уж. Ангрод понимает, что Карантир сейчас пошлет его куда подальше, но тот только расслабляется и откидывает волосы со спины, чтобы не мешали. Черные пряди очень красиво сочетаются с его кожей, ставшей странно-бледной этой серебряной ночью. Ангрод снова смачивает платок водой и проводит ему по позвоночнику, спускаясь все ниже, и пытается убедить себя, что это все действительно происходит с ним. Вышел перед сном погулять, называется… — Ты помнишь, как ты умер? — Не очень. Меня как-то — раз! — и убили. Я даже понять толком не успел. Почему ты спрашиваешь? — Потому что мне снится что-то такое, — отвечает Карантир, — каждую ночь. Я лежу на полу в тронном зале Дориата. Никого нет, хотя понимаю, что только что была битва, но трупы уже убрали, только меня оставили. Пол сияет кристальной чистотой, такие светлые камни, все очень красиво и холодно, ну ты был там, помнишь, может быть. И тут выходят эльфы, трое. Вроде синдар, хотя кто их разберет. Только вот один из них был высокий и широкоплечий, с длинными светлыми волосами — на тебя как две капли воды похож. Я лежу — не могу пошевелиться, — и думаю: что вам надо, ублюдки, сжигать меня собрались или крысам скармливать? Карантир замолкает, чтобы перевести дух. Ангрод не перебивает, только снова проводит по его плечам и шее. Одна капля скатывается с затылка на простыню, оставляет на ней мокрое пятнышко. — А они подходят, хватают меня за волосы и тащат куда-то. Потом останавливаются. Я вижу, что на полу стоит кувшин, или это был чайник? Все вокруг такое светлое, что даже глаза режет. И вдруг один из эльфов, что на тебя похож, тянет меня вверх, ставит на колени и запрокидывает мне голову. Ангрод переворачивает Карантира на спину и видит, что его глаза блестят в темноте, но хотя бы кожа уже не такая горячая. А он все говорит и говорит, словно не может остановиться, хоть и видно, с каким трудом ему даются слова. — А те двое — вот честно, Ангрод, прибил бы их обоих, но Эру знает, кто они, может, их вообще не существует? — начинают раздевать меня зачем-то. Я чувствую, что закипаю, что хочу им обоим нож в глаз всадить, и из-за этого у меня начинает болеть живот, словно я выпил яда, и он разъедает меня изнутри. А те двое усмехаются чему-то своему, словно их все это забавляет. Я в тот момент понимаю, что не знаю, а жив я или умер уже. Шевелиться не могу, даже если бы меня не держали — не смог бы закрыть глаза, но ведь все вижу, чувствую, а главное — хочется вскочить, прибить этих троих, но не могу. Один из тех двух… Карантир вздрагивает и задыхается, словно его пронзает болью. То ли потому что холодно от прикосновения мокрой ткани к пылающей коже на животе, то ли впечатления ото сна до сих пор настолько сильны. Феаноринг ложится поудобнее и сжимает пальцами простынь, пытаясь подавить в себе эмоции. — Один из тех синдар берет нож и одним движением вспарывает мне живот. Как паршивой свинье, Моргот его задери, как орку! Мало того, что по всему телу страшная боль, даже во сне чувствуется, так еще и обидно до жути. Я обычно на этом моменте и просыпаюсь, но не всегда. Сегодня вот не проснулся. Я чувствую, как из меня медленно что-то вытекает, не кровь, что-то более густое, а второй эльф берет тот кувшин и вливает мне в глотку кипяток. Ангрод, это кошмар. Я так не понял, зачем они это делают, и во сне не понимаю. Те двое наполняют кувшин снова, непонятно откуда, а мне опускают голову, и я вижу, как по светлому полу растекается что-то черное. Похоже на густые кипящие чернила. Словно это засело во мне, а они пытаются вымыть все. Я смотрю на пол, и только начинаю осознавать происходящее, как мне снова задирают голову и… Он закрывает глаза и глубоко вздыхает. Ангрод ставит кувшин с холодной водой на пол, все равно Карантир уже не так горит, как раньше. Лежит на кровати обнаженный, ничуть не стесняясь, и смотрит в потолок остекленевшими глазами. Руки все еще беспокойно теребят простыню. — Я потому и переехал. Это у меня недавно началось, где-то неделю назад. Раньше я просто напивался в хлам, чтобы спать спокойно, но, сам знаешь, задолбаешься так. Да и спиться недолго. Вот я и решил, после пары затрещин от Келегорма, что надо мне одному пожить. Ну и еще работа над собой, как же без этой муры. Ангрод снова кладет ему руку на лоб, а потом, не задумываясь, что делает, опускает ее ниже. Проводит по щеке, по шее, и добирается до его живота. Осторожно гладит, чтобы расслабить. Феаноринг замолкает и лишь тихо дышит, но Ангрод чувствует, что у него бешеный пульс, и он бы сорвался сейчас с места, чтобы как-то выпустить эту злость, успокоиться, но сдерживается и лежит спокойно. В комнате становится совсем тихо, только из сада доносится стрекотание сверчков, что так прекрасно сочетается с серой застывшей ночью. — То-то смотрю, ты совсем на себя не похож, — вздыхает арфинг, — совсем притихший лежишь, не узнаю прямо. Зато во сне орешь. — Чтоб этому всему провалиться! — закипает Карантир, из последних сил держа себя в руках, — Я уже спятил, походу, в Мандос пора. Он садится на кровати, придерживаясь за стену, чтобы не рухнуть назад из-за головокружения, и заглядывает Ангроду в глаза. Только на секунду, а потом опускает голову и обнимает руками колени. Ангрод думает, что это даже несмотря на внешний холод, что-то в его душе продолжает гореть — то пламя, та темнота, что всегда была в нем, которую он теперь зачем-то старается прятать, даже когда наедине с собой. Он откидывает волосы на спину и задумывается о чем-то лишь ему известном. — Тебе, может, дать выход эмоциям? Ну, там, на мечах подраться с кем-нибудь, закричать как во сне, или просто долбануть кулаком в стену? — Не, не поможет, — Карантир машет рукой, — да и как ты себе это представляешь? — Ну, то есть ты не пробовал. Тебе кошмары от этого и снятся, что ты держишь все в себе. Прекрати эти глупости, а то я тебя скоро с Маглором путать начну. Дай эмоциям выход, а то сожрут тебя изнутри. Или тебе помочь? Карантир смотрит на него со странным выражением лица, но Ангрод ничего не говорит. Одним резким движением хватает его за волосы и запрокидывает ему голову. Секунду любуется его черными прядями, изгибом шеи и зажмуренными глазами. Феаноринг вырывается и пытается что-то сказать, но в то же мгновение получает наотмашь по лицу. — Отпусти, сволочь, — шипит он, — я же тебе это припомню когда-нибудь, если ты еще раз… — Заткнись, — перебивает Ангрод. Он заглядывает в его пылающие злобой глаза, усмехается и целует его в губы. Карантир замирает от удивления, но тут же дергается и бьет Ангрода по спине. Тот лишь усмехается, крепче притягивает его к себе и собирает языком капельки крови, сочащейся из разбитой губы. Феаноринг расстегивает ему рубашку и впивается ногтями в спину, чтобы он, наконец, отпустил его. И Ангрод отпускает, но, не сдержавшись, снова бьет Карантира по лицу. Не очень сильно, и даже скорее ради обиды, а не ради боли. — Да что за арфинги пошли, — рычит Карантир, — я вас всегда представлял какими-то тряпками! Ангрод, ты… — Да, да, я сволочь, знаю. Ну что, выпустил пар, или мне повторить, коли уж тебе так понравилось? Карантир кидается к нему, чтобы врезать от души, и уже даже заносит руку, но Ангрод, обладающий хорошей реакцией, перехватывает ее и одним движением кидает его на кровать. Карантир впивается зубами в подушку и воет, словно злой кошак. — То есть повторить? — Ангрод смеется, снова держа Карантира за волосы и переворачивая на спину, — Да как хочешь, я с радостью. Кстати, спасибо, что расстегнул мне рубашку — терпеть не могу возню с застежками. Он быстро избавляется от одежды и нависает над Карантиром, заглядывая в его лицо. Феаноринг тяжело дышит и пытается скинуть Ангрода с себя, но слабость от постоянного недосыпа дает о себе знать, и он лишь откидывает голову, пытаясь справиться со злостью. Арфинг усмехается и проводит языком по его шее, вырывая этим движением у Карантира странный вздох, и, приняв это за согласие, опускается чуть ниже и, не сумев удержаться, с силой кусает его за плечо. — Да отпусти же ты! — кричит феаноринг, с трудом подавляя желание наградить Ангрода длинной нецензурной тирадой. — Сволочь, надо было тебя сразу прибить, как ты меня разбудил! — Что бы еще разок посмотреть сон любимый? Ты если хочешь, я тебе и сам могу живот вспороть — все для тебя. Ангрод заводит ему руки за голову и снова впивается в его губы, уже куда более грубо, чем в первый раз. Карантир дергается, стараясь вырваться из его железной хватки, но даже одной рукой Ангрод удерживает его так крепко, что он не может пошевелиться. Второй рукой арфинг исследует все его тело, царапая, сжимая кожу почти до синяков. Карантир пытается что-то сказать, но выходит только жалкий стон. Ангрод чувствует, как от его движений он закипает все сильнее и наконец-то становится похожим на себя. Каким был раньше, каким его помнили — несносным и вспыльчивым. Ангрод неожиданно понимает, что проникается происходящим, даже осознавая, что потом поплатится за это сполна. Он раньше и помыслить не мог, что окажется в постели с кем-то из феанорингов, но сейчас, когда слышит его хриплое дыхание, чувствует жар его кожи, что приятно контрастирует с холодом, понимает, что остановиться не сможет. Он отрывается, наконец, от его истерзанных губ и секунду просто смотрит на него, распластавшегося на кровати. Карантир вскидывает голову, старается укусить Ангрода за шею, но тут же прикусывает губу и шипит что-то неразборчивое, когда Ангрод свободной рукой проводит ниже и без предупреждения проникает в него пальцами. — Ты… — хрипит феаноринг, — я тебя придушу. Ангрод сильнее сжимает его запястья над головой. — Не получится. Руки коротки. Карантир замолкает и пытается расслабиться, чтобы было не так больно, и сам того не замечая, начинает дышать ровнее и не так хрипло. Он все еще мысленно посылает Ангроду проклятия, понимая, что со стороны, наверное, выглядит слишком жалко. Как тогда во сне, когда его схватили за волосы и влили ему в горло кипяток. Он закусывает губу, когда чувствует, что Ангрод входит в него и сразу начинает двигаться, не давая ему привыкнуть. Карантир дотягивается, наконец, и впивается ему в шею, отчего Ангрод отпускает его руки, но тут же хватает за волосы и бьет его в скулу. «И пусть скажет спасибо, что не в глаз» — Да чтоб тебя, морготово отродье! — Какие мы злые, — улыбается арфинг, — ну хоть на себя теперь похож, а то совсем тряпкой был. Ангрод входит в него до конца и замирает, чтобы перевести дух. Карантир вздыхает и обвивает руками его шею, больше не хочет, чтобы его держали. Он снова чувствует движения, все быстрее, и изо всех сил царапает Ангрода по спине. Ему уже плевать, что он снова получит по лицу, и так на скуле синяк будет, а губа к утру, скорее всего, опухнет. Он в кровь расцарапывает ему плечи и спину, уже ни о чем не думая, потерявшись в этом безумии. Может, это и есть та самая чернота, что в кошмарном сне синдар вымывали из него кипятком, и которая выходит сейчас из него вместе с криками и болью. Карантир затихает, внутренне сжимаясь, зажмурившись и прикусив Ангроду ухо. А потом не выдерживает: выгибается под ним, как безумный, крича что-то, даже самому не понятное. Ангрод двигается последний раз, замирает, удерживая Карантира за плечи, и ложится рядом, пытаясь перевести дыхание. И только сейчас замечает, что в комнате холодно, что спина болит от царапин, и понимает, что слишком тут задержался. Феаноринг хрипло дышит и мелко дрожит, словно в лихорадке. Черные волосы совсем спутались, а в уголках губ виднеется кровь. Ангрод ловит себя на мысли, что он выглядит так, словно только что отправил в Мандос целую толпу синдар, и теперь сам просится туда же, будто ему смертельно все надоело. — Ты как, живой? — Пока неясно, — Карантир переворачивается на живот и утыкается лицом в подушку, — ох, ну ты даешь… Я бы тебе уши оторвал, но сил нет даже встать — у меня твоими стараниями все болит. — У меня тоже. Ты был похож на злющего кошака. Все боялся, что ты мне горло перегрызешь. И кстати да, извини, что по морде тебе врезал. — Ангрод, ну ты гад и ублюдок, только что это меняет? Ох… — Карантир снова вздыхает и приподнимает голову. — Ты останешься или к себе пойдешь? — Уйду, не бойся. Остывай в одиночестве. Ты как себя чувствуешь в плане душевного настроя? — Чувствую себя как следует подравшимся котом. — Карантир усмехается и снова ложится щекой на подушку. Ангрод встает и одевается, стараясь ни о чем не думать. Возможно, завтра, когда феаноринг осознает происходящее, он возненавидит его еще больше чем обычно, припомнит все, да и мало ли еще может случиться неприятностей. Проклиная свое увлечение ночными прогулками, Ангрод направляется к двери, чудом не запинаясь о стоящий на полу кувшин, как слышит голос Карантира. — Ты завтра придешь? — Нет, — удивляется он, — а что, надо? — У меня кофе есть… — говорит Карантир, — думал с тобой посидеть завтра, мне тут скучно одному. Поговорим обо всем, коли уж мы теперь вроде как… ну неважно. Придешь? Ангрод уже стоя в дверях, на секунду задумывается. — Приду, если обещаешь меня не прибить. — Обещаю, — усмехается Карантир, — нет, правда. Приходи. Не волнуйся — я пар выпустил сейчас, еще буду спокойным, по крайней мере, пару дней. Ангрод хмыкает, обещая подумать, и выходит из дома. Через газон, через сад, на улицу, где облака, лунный свет, белый гравий под ногами и застывшая темная листва деревьев. Он торопится домой, надеясь, что его отлучку так никто и не заметил, дальше, по улице, мимо застывших в ночи особняков. Также, как и по пути туда, только сейчас все кажется совершенно нереальным, словно это все происходит не с ним. Ангрод даже уже надеется, что это все сон, ведь не бывает в жизни такого… Он останавливается возле своего дома, медля, чтобы перевести дыхание и чувствует, как горит разодранная кожа на спине.