Красный снег

Die Kälte zieht in alle Knochen Und die Glieder werden schwer. Sie haben mir mein Herz gebrochen, Es schlägt, doch es lebt nicht mehr. Холод пробирает до костей, Конечности наливаются тяжестью. Они разбили мое сердце — Оно бьется, но больше не живет. Eisbrecher

      Опадающим снежинкам наплевать на то, что кто-то сейчас из последних сил сражается за свою жизнь. Им будет все равно, если этот кто-то погибнет — они просто укутают его тело. И этот кто-то сам прекрасно понимает такую простую истину.       Тянущаяся дорожка примятого и окровавленного снега. Человек — который уже сам себе не напоминает человека — беспомощно обваливается в бело-красную массу, задыхаясь от кашля. Кое-как восстановив дыхание, он приподнимается на локтях и смотрит вперед, туда, где, как он знает, находится шоссе — единственный его шанс на спасение. Дергает головой, стряхивая с лица волосы и оставляя открытым пересекающий его шрам, тянущийся от середины лба до щеки, пересекающий бровь и плохо, неправильно сросшиеся между собой веки.       Он не похож на человека — на что-то аморфное, бесполое, странное, ненормально-худое и светлое, такое же светлое, как окружающий его пейзаж. И в то же время такое же реальное, как люди — он так же кашляет и так же истекает кровью, пачкая ей невероятно чистый снег. Он пытается продвинуться вперед хоть немного, но бесполезные, давно отнявшиеся ноги слишком тяжелые, слишком болят разодранные локти, слишком трудно проталкивать в легкие жгуче-холодный воздух, слишком трудно давить приступы кашля.       Он собирает последние силы, приподнимается на руках и совершает очередной отчаянный рывок, после которого снова падает без сил. Так бьется попавший в охотничий силок заяц — сначала шумно рвется, приминая снег вокруг себя, не зная, что петля на шее затягивается все сильнее с каждой попыткой прыжка. Заяц паникует, пытается освободиться, борется за свою жизнь, но вот петля сжимается сильнее и сильнее, и ему уже не по силам рваться, только лежать, задыхаясь и ничего не понимая. Но страх берет свое, и обреченное создание прыгает снова — чтобы снова упасть.       Здесь нет животного страха. Смерть не страшна, напротив — желанна. Кровь начинает течь еще и из носа, пачкая обезображенное лицо. Холод пробирает до костей, так, что начинает трясти, ослабленный организм протестует, требуя только одного — покоя. Только в мозгу звенит одна-единственная мысль: выжить. Как бы ни хотелось забвения, осознание, что еще живы те, кто разрушил его жизнь, заставляет снова и снова, рывками, сжимая зубы, продвигаться вперед.       Он не знает, откуда у него, ослабленного пятилетним существованием практически овоща, подопытного кролика в жестокой игре, взялись силы проползти столько, сколько иному человеку и пройти трудно будет. Откуда взялись силы сохранять сознание, двигаться к намеченной цели. Как бы ему того ни хотелось, ему нельзя умирать. Он не имеет на это права. Окидывая взглядом красные пятна на снегу, он резко выдыхает и совершает очередной рывок. Нужно преодолеть совсем небольшое расстояние, а потом его найдут, он выживет, наберется сил и сможет отомстить за свою разрушенную жизнь.       Он снова обваливается в снег, уже рядом с чернеющей полосой дороги. Пытается отдышаться, мелкими порциями втягивая колючий холодный воздух. Голубая радужка глаза замирает, зрачок сужается, хотя вокруг темно. Осознание приходит внезапно, и от него холодеет внутри. Все зря. Все усилия, содранные в кровь локти, бесконечная усталость — зря. Его не спасут, некому. Люди празднуют Рождество, кто будет ехать по этому шоссе сейчас? Люди празднуют рождение Того, в чье существование это загнанное, замученное существо никогда не верило. Его не спасут. Людям все равно.       Он опускает веки. Сил нет, желания бороться за свою жизнь дальше — тоже. Он понимает, что если позволит себе сейчас уснуть, то, скорее всего, уже не проснется. Но отступает холод, отступает боль, злость — есть только усталость и спокойная грусть. Кто-то придумал, что перед смертью вся жизнь проносится перед глазами. Для него этого нет — только осколки, обрывки жизни, счастливые и при этом горькие, горькие от осознания того, что больше ничего этого нет.       Руки друга, накрывающего его, простудившегося, своим одеялом. Руки друга, предавшего его. Улыбка когда-то любимой девушки, бывшей с ним лишь из жалости. Это смешно, сейчас он не может вспомнить даже ее лица. Голос матери, которую он никогда не видел, матери, бросившей его в младенчестве. Да откуда он может знать ее голос?..       Это галлюцинации. Он бредит, он при смерти, но понимание этого не пугает. Оно злит. Кулаки сжимаются непроизвольно — где-то там, позади, место, в котором он пять чертовых лет был живой игрушкой людей, очарованных наукой. Где-то там, позади, навсегда умер тот, кем он был всю жизнь, и на смену ему пришел другой человек, проклинающий сейчас немощное тело. Проклинающий мир, людей, выдумки про любовь и дружбу, проклинающий все.       Гул мотора. Еще одна галлюцинация, призрачная надежда на шанс выжить и отомстить. Отомстить за боль, страх, унижение. Нет ничего этого. Всем все равно. Людям все равно на то, что умирает один из них, тот, кто был одним из них. Все равно и падающим хлопьям снега — они просто закроют собой закоченевшее тело, закроют страшную кровавую дорогу, словно и не было ничего. Не было боли, страха, унижения и злости — не было этого бесполезного, хоть и уникального, существа. Людские голоса — тоже лишь порождение воспаленного разума. Выживает сильнейший. Он, лежащий в этом пропитанном его кровью снегу, таким никогда не был.