eclipse/aurora

Его волосы, казалось, пахли рассветом, чем-то непередаваемо светлым, прохладным, что щекотало нос и заставляло со смехом вплетать пальцы в солнечные пряди. Он лениво жмурился и сжимал губами сигарету, потому что дым был для него важнее воздуха, потому что он, как никто в целом мире, не боялся смерти. Я до сих пор помню его улыбку, в которой смешались тысячи оттенков безумия и солнечного света, тягучего, словно патока. Я до сих пор порой слышу его голос, отраженный от стен пустой квартиры, в которой больше нет солнца, в которой уже давно наступило затмение. И затягиваясь дымом его сигарет, я раскрываю окно на балконе и протягиваю руку к небу, широко разводя пальцы, как делают еще невинные в своем незнании мира дети, мечтающие ухватить и притянуть к себе солнечный диск, что дарит столько тепла. Наша квартира — это клетка моего одиночества, храм боли и ненависти к самому себе, который я никогда не покину в тщетной надежде, что когда-нибудь вновь услышу хриплый, непостоянный смех с нотками безумия, что когда-нибудь его пальцы вновь коснутся гитарных струн и он будет что-то бубнить себе под нос, лежа головой на моих коленях и положив свою вечную подругу себе на живот. Что когда-нибудь я вновь почувствую его запах, запах рассвета. Холод ночи манит лунным, пронизывающим душу сиянием, словно напоминающим о том, что его уже давно нет рядом. Что меня уже давно нет рядом. Что нас давно нет. Что мы потерялись в круговерти этого мира, что я отстал от поезда и не успел ухватиться за его протянутую руку. Просто потому, что каждый день мир давил на меня, пробирался прямо в душу и осушал ее до основания, заставляя думать о том, что о нас скажут люди. Заставляя отмывать машину от грязнословия тех, кому не дано было полюбить. Заставляя натянуто улыбаться и сжиматься при объятиях, вырывать свою руку из его руки, когда мы были на виду. Заставляя молча глотать все, что он говорил мне в нашу последнюю встречу, когда он молил понять его, ведь он не мог жить в тени, не мог жить под лунным светом. Человек-солнце не хотел скрывать своей любви, он хотел делиться ею с миром. А потому мое «Я так не смогу...» прозвучало приговором. Контрольным выстрелом в голову. Инъекцией кураре прямо в сердце. Я никогда не думал, что звук закрывающейся двери будет настолько страшным. Поднявшись с постели в такую же, как эта, бессонные ночи, я часто беру в руки его подарок — укулеле, и усаживаюсь в большое плетеное кресло на балконе. Открываю окно и вспоминаю ломаные аккорды, сломленные фразы... Вспоминаю его смех, когда я возмущался, что он принес мне гитару для кошки. Вспоминаю то, как он сидел за моей спиной и учил ставить правильно пальцы, а я ругался, как сапожник, и выкуривал половину его пачки. Делая вид, что мне очень и очень больно, ведь тогда он брал мои руки в свои и сидел так долго, что я боялся вздохнуть лишний раз, чтобы не потревожить его. Чтобы в благодарность касаться губами солнечных волос и забираться к нему на колени, засыпая. Чтобы во сне сжимать пальцами его рубашку, позволяя себе хоть изредка быть по-настоящему слабым, позволяя себе бояться, что однажды он уйдет. Что однажды луна заслонит солнце и я ослепну, потеряю его в темноте. Что мы никогда не найдемся в лабиринте спутанных миров и мыслей, сожженных писем и позабытых признаний. Нас больше нет. Но даже если сейчас я окутан тьмой и холодным лунным свечением, воспоминания о его солнце все равно согревают меня и помогают подниматься по утрам, помогают помнить о чем-то хорошем, светлом и радостном, с привкусом сигарет без фильтра и запахом рассвета. Мысли о том, что у меня в жизни было хоть и мимолетное, но счастье, то, о чем так грезят люди, и зачастую никогда не находят, привносят в мое сердце осознание того, что все было не напрасно. Дают мне уверенность, что даже в следующей жизни я не забуду его и брошу все силы на поиски. Ради того, чтобы больше не бояться. Чтобы сжать его большую ладонь и улыбнуться. Чтобы со смехом вплетать пальцы в солнечные пряди и курить на двоих одну сигарету. Сердце стучит по ребрам в такт одиноких капель ночного дождя, а я думаю, что научиться видеть в жизни свет — было моим важнейшим достижением. Но, сам того не осознавая, я почему-то болезненно бреду к двери, ступая босыми ногами по холодному полу, и поворачиваю ключ в замке. Гитарных струн касаются сильные пальцы, а я невольно думаю, что мне никогда не удавалось баррэ. Он сидит на пропыленных ступенях, непонятным образом скрестив ноги и глубоко затягиваясь сизым прогорклым дымом, согревая себя, свою душу и тело от сырой прохлады лестничной клетки, которая в этот миг кажется мне самым уютным местом на свете. Мои пальцы вплетаются в короткие темные волосы, потерявшие свою солнечность и влажные от ночного дождя. Но они по-прежнему пахнут рассветом. Он по-прежнему человек-солнце. Он откладывает гитару и лениво жмурится, как и раньше. И мне нет дела до криков соседки и ее угроз вызвать полицию, мне нет дела до того, что холодно и сыро, а его кожаная куртка и вовсе, кажется, промокла насквозь. Я вдыхаю полной грудью его запах, я затягиваюсь одной с ним сигаретой, а потом просто веду в квартиру. За окном медленно, ленно и безмятежно поднимается солнце. А я впервые за долгое время чувствую себя счастливым.