born in cold.

Холод никого не может согреть, но он может обнять. В его объятиях умирается долго, приятно, растягивая момент своего существования. Именно поэтому многие бы выбрали объятия холода, а не жары, которая бы сожгла, не оставляя после ничего, кроме летящего к небу пепла. Так человек и отдаётся снегу. Он летит наоборот, с неба, никого не забирая с собой. Снег лишь возвращает. Возможно, каждая снежинка - душа кого-то давно позабытого и заледеневшего в руках зимы, а теперь небо вернуло его домой. Или же это просто капля воды, падающая медленно, мучительно, заканчивая жизнь на чьих-то ладонях, шапках, крышах? Любой вариант звучит достаточно грустно для какого-нибудь детского ума, а взрослому это покажется одной лишь реальностью. Да только никто не станет верить, что снег - живой. Ведь снежинки на наших носах зимой не дышат, не кричат о помощи, верно? Но мы видим их. Чувствуем их. А они просто существуют. Точно так же, как и некоторые люди. Которые, вроде бы, есть. Но которые, вроде бы, не живы. - Почему твои волосы и ресницы - белые? От укутанного в куртку, шарф и шапку парня веет теплом. Голос его напоминает вкус горячего шоколада, когда сидишь дома перед камином и смотришь в заснеженное окно, едва покрытое инеем. Он так непривычно смотрится на белом пейзаже, выделяясь коричневым цветом волос и темноватым оттенком кожи, словно бы этого паренька достали из вечного лета и решили показать ему настоящие холодные бури. - Потому что я родился зимой. Кёнсу любит так говорить. Он представляет себя сыном Января, королём Холода или, иногда, крошечной снежинкой, которая по какой-то неестественной ошибке не растаяла. И ему трудно не поверить. Бледная кожа и хрупкое телосложение отвечают за его слова, а волосы цвета чистейшего снега пугают летних детей. Он хлопает белоснежными ресницами, из-под которых сияют бледно-голубые глаза с акварельной каплей лаванды, а затем щурится, потому что никак не может привыкнуть к такому тёплому существу рядом с собой; к такому тёмному цвету. Клубки горячего воздуха из лёгких парня напротив выходят при каждом выдохе и заставляют Кёнсу покрываться мурашками от резкого повышения температуры воздуха недалеко от себя. - Тебе не холодно? Волна снежных комков снова рушится на город. Хлопья из душ-снежинок падают на людей, рассказывая им свои истории. Так тихо они это делают, что ни один человек не может их услышать. Даже Кёнсу не слышит. Он переплетает собственные пальцы, сжимая холод в ладонях. До опускает голову и его ресницы кажутся ещё пышнее из-за снега, упавшего на них. Робость сковывает его перед тёплым человеком, чьи чувства и эмоции выражены намного сильнее, чьё сердце - совсем не лёд. И он еле заметно кивает. Такая правда, что Кёнсу холодно всегда. Все внутренности проедает зима, разросшаяся внутри его организма. Он чувствует снег во рту, холод в лёгких. И потому незнакомец хватает его за руку и тянет за собой, в свои места. Его поражает насколько холодны чужие запястья, но он ничего не говорит об этом, лишь молча ведёт Кёнсу в тепло. Ему известно, что таким людям надо помочь оттаять. Теплом оказывается собственный дом шатена, в который он без вопросов заводит мальчика. Кажется, будто здесь сохранили летнюю жару. Словно спрятали по шкафчикам солнечные лучи, что незаметно греют за место батарей. Он вежливо представляется, усаживает Кёнсу на кресло и просит побыть здесь. Чонин, так его и зовут (даже имя слегка горячее), убегает куда-то, оставляя холодного парня одного в душной для него гостиной. В первый раз он возвращается быстро и приносит с собой красный плед, осторожно накрывая им гостя. Кёнсу и так безумно жарко, но он не говорит об этом, не просит перестать. По виску стекает капля пота, которую Ким тут же стирает мягкой подушечкой пальца и обещает принести холодную тряпку, если ему станет хуже. После чего снова исчезает в неизвестном направлении. До оглядывается и видит на полках много фотографий, видит большое количество деревянных вещей, а потом чувствует, как по воздуху тянется кипяток и пугается. Это Чонин идёт с кухни. Он несёт на, опять же, деревянном подносе кружку горячего сладкого чая с молоком и тарелку с круассаном, как позже оказалось - с малиной. Всё это приземляется на колени Кёнсу. - У тебя есть семья? Вопрос задаётся, как только хозяин падает на диван напротив. Их разделяет небольшой круглый стол, который обычно служит для чаепитий в зимние вечера. Кёнсу думает, что дом этот - дом человека, сбежавшего от городской суеты в чащу леса, но это, конечно, не так. Он отпивает горячего чая, что разливается по всему телу, мешая двигаться и говорить. Из-за напитка что-то внутри тает, что-то начинает функционировать нормально. И Кёнсу никогда такого не чувствовал прежде. - Конечно, - говорит он после глотка. Чонин замечает какой у того хриплый голос только в домашней тишине, где фоном не играют бури ветра. Он напоминает что-то нежное, но заледеневшее несколько лет назад. И при каждом издаваемом звуке эта вещица скребётся об лёд, уничтожая голос скрежетом. - А где она? Кёнсу не говорит ни слова. Он вытягивает руку и направляет указательный палец в сторону окна. До Чонина доходит не сразу. А белоснежная находка имеет в виду снежинки, мирно падающие на землю рядом с домом. Для него это семья. Наверное, самая жестокая и беспощадная, которую Чонин когда-либо знал. Поэтому после не следует никаких распросов. Но когда Кёнсу заканчивает с едой, Чонин переставляет поднос на стол и аккуратно берёт его на руки прямо в пледе, решив отнести кое-куда на второй этаж. Кёнсу лёгкий. Намного легче, чем положено быть человеку его возраста. И даже легче, чем можно представить, смотря на его телосложение. Чонин не сомневается, что он упал с неба вместе с первым снегом в этом году. А Кёнсу боится, хватаясь за тёплого человека. Его приносят в большую ванную комнату и сажают на стиральную машину. Чонин включает горячую воду, проверяя её температуру пальцами. Вряд ли его холодного гостя растопит час в ванной, но это сможет сделать его чуточку теплее, он уверен. И Кёнсу, поправив волосы маленькой ладонью, неловко стягивает с себя плед. Он невысокого роста, потому ноги не достают до плитки светлого красного оттенка, который, ещё чуть-чуть, и превратился бы в розовый цвет заката. Ему нравятся белые стены из той же плитки в этой комнате, но слегка выводит из себя то, что этот белый - не такой, к какому он привык. Здесь не холодно. Подошедший Чонин помог мальчику снять с себя лёгкую одежду, что была на нём. Белые футболка и шорты сливались с самим До. Снимая футболку, Ким смог лишь тихо охнуть, разглядывая худое тело с выпирающими рёбрами. Когда одежда уже была аккуратно сложена на стиральной машине, он вновь подхватил Кёнсу на руки, подходя к тёплой ванне, откуда едва поднимался пар, пытающийся убежать к потолку. Но как только белоснежная кожа почувствовала касание воды, Кёнсу сильнее прижался к Чонину, сжав тонкими, слабыми пальцами ткань его кофты. - Горячо, - слабо выдохнул он. - Потерпи. Так будет лучше. Кёнсу не верит ему, так как лучше не становится - его ноги подрагивают, когда бледное тело охватывает тёплая вода-, но он терпит. Температура слишком высока, потому холодному юноше тут же приходится сесть, жадно хватая воздух. Из его рта идёт пар, ведь что-то внутри начинает таять. Он моргает, щурится, пытается сфокусировать взгляд на ладонях, вытаскивая их из воды. Струи тепла стекают по ним, делая кожу влажной. Он не может понять: это глаза стали видеть хуже или ладони действительно становятся прозрачнее? Но каким бы ответ не оказался, вывод один - его заставили дышать жарой. - До Кёнсу. Это неожиданно рушит тишину, что уже битый час счастливо флиртует с ванной комнатой. Вода потихоньку остывает, и это даёт мальчику каплю лёгкости, всё же освобождая его. И только голос его едва заметно изменился. Чонин вздрагивает, чуть шире открывая глаза. Казалось, он спал, но эта была лишь приятная дрёма, напавшая на летнее дитя в теплоте. Его план сработал, он уже не слышит хрипа снежинки. Даже знает имя чужака. Потому кончики губ тянутся вверх. Тишина больше не решается вернуться, боясь холодного голоса, но и он уже не звучит. Они молчат, будто слов у них пока не появилось. Может, одинокие буквы явятся к ним позже, чтобы их попробовали собрать. А пока ничего нет. Ни разговоров, ни тишины, ни тёплой воды. Только мать-зима, бушующая за стенами деревянного домика. Чонин решает достать мальчика, когда щёки его уже долго-долго покрыты румянцем. Дыхание его сбивчиво из-за тепла, которое по-прежнему остывает жестоко медленно. Для Кёнсу это ужасная пытка, и Ким это понимает. Чонин помогает ему вылезти, а после - собственноручно вытирает белым полотенцем, таким же, как и его гость, нежную кожу и волосы, борясь с желанием коснуться его рукой. Одно прикосновение - никак не ясно, разобьёт ли оно его. А два, а больше? Треснет ли он, словно стекло от громкого звука? Но пока До держится. Его осторожно укутывают в махровую ткань и отпускают из неё только после нескольких коротких и мокрых шагов по дереву в сторону спальни. Огромная кровать в красном становится следующей его остановкой. Но прежде чем оставить мальчишку под тёплым одеялом, Чонин делает кое-что неправильное. Так решает и Кёнсу, правда, ещё не совсем уверенный в том, что так быть не должно. После того, как полотенце его сложено на краю кровати, на талии на несколько минут замирают дрожащие тёплые руки. Голое тело под ними уже не такое холодное - их сбивает с толку страх. Кёнсу нервно дышит ровно до того момента, пока объятия не заканчиваются, а он не оказывается в постели. - Эта весна начнётся раньше. Чонин заранее знает, что это последние слова, которые прохрустит заснеженный голос. И это самая настоящая правда, ведь летнему ребёнку это ничего не стоит, совсем ничего - взять и закончить зиму для него. Оборвать петлю, что из года в год заставляет его падать с неба. Но Киму, когда он садится на кровать рядом, очень хочется, чтобы, пускай, не весь год, но хотя бы зимой он мог любоваться чем-то настолько красивым, как его белоснежный гость. Это настолько невозможно, что вот-вот закончится. Кёнсу будет лишь стираться где-то в памяти, запечатлённый там стоящим на холоде, греющимся в кресле, едва дышащим в обжигающей ванне. От него не останется ничего. Ничего, кроме растаявшей воды, которую Чонин чувствует, припадая к потрескавшимся от ветра губам. И всё же эти губы нежные, они поддаются поцелую и, Чонин готов поклясться, они хотят его запомнить, прижимаясь к нему сильнее. Но не проходит и минуты, как чужое тепло согревает его так, что он тает, испаряясь в воздухе деревянного дома. Пар - последнее лицо снежинки Кёнсу. Чонин заливается слезами, никак не понимая, почему он так поступил. Осознания этого приходит долго, а потом накрывает шатена с головой, разбивая мысли друг о друга. Умерший в холоде - умер в тепле. Так должна была закончиться история Кёнсу, которая началась для других бы слишком рано. Чонин знает это. Одна лишь тусклая вера может разрешить помечтать, что когда-нибудь снег выпадет снова, принося невообразимое чудо с собой. Он снова встретит его, приводя к себе домой. Они уже будут знать друг друга, вместе выпьют чай. Может даже, он достанет у До позволение его обнять. Но такое никогда не случится. Потому что, умирая в тысячный раз, он умер в тепле.