Шаги

Дофламинго уходил неторопливо, сотню раз взвесив за и против – в конце концов, только идиот самовольно откажется от того, что есть у тенрьюбито. Идиот – или гений. Но пока у него не было поводов называть себя последним. Просто ему надоело. А больше всего его достала бледно-черное, уродующее ему всю спину изображение – высокая стена в круге. Дофламинго стен не терпел и не понимал, почему остальным хочется жить в клетке на вершине мира. И почему они должны быть помечены точно так же, как и их рабы. Начинать свой путь пирата ему было проще, чем многим, потому что у этих многих не было богатейшего семейства, которое, кажется, даже не заметило пропажи ценностей, которые присвоил себе Дофламинго. И в то же время сложнее. Когда вся его команда щеголяла обнаженными торсами на палубе под солнцем, он не мог снять шубу из роскошных розовых перьев, потому что перебитая в первый же день татуировка заживала очень плохо. Он мог бы выбрать что-то более практичное, но цель пустить пыль в глаза оправдывала то, что раны заживали еще медленнее. Иногда, когда особенно больно было отдирать налипшие на раны розовые перья, он думал, что у тенрьюбито тоже есть свое проклятие и нельзя уйти, просто потому что ты так захотел. Но Дофламинго был упрям – и через полгода награда за его голову повысилась до ста миллионов, а он наконец нашел то, что искал. Подходящий именно для него дьявольский фрукт все никак не находился ни в одном притоне контрабандистов. Он хотел логию – но логии появлялись редко и были нарасхват, и какому-то свалившемуся с неба новичку, даже если он был из знати и с кучей золота в трюме, его не продавали. Тогда Дофламинго подумал, что парамеция с силой нитей тоже подойдет. И может быть, будет даже полезнее. И ни разу не прогадал. Спина зажила спустя почти год. Высокий забор на ней превратился в оскал Веселого Роджера с одним глазом, но щеголять с открытой спиной Дофламинго все равно не собирался – как бы ни выглядела татуировка, она делала его несвободным. К тому же… Ему нравилась ярко-розовая шуба из мягких пушистых перьев. Шуба была легкой, удобной и вызывающей, а еще она отлично, по мнению Дофламинго, сочеталась с кислотного цвета штанами и остроносыми ботинками. А еще в шубе было тепло. Привыкший к тепличным условиям жизни в Мариджоа организм плохо адаптировался к изменчивому климату Гранд Лайна, и в первые месяцы Дофламинго постоянно чихал. Но самое главное – все запоминали детали: шубу, очки, штаны, и когда Дофламинго переодевался в просторную белую рубашку, никто не мог его узнать, пока не становилось слишком поздно. За это он и получил свое прозвище. Он проворачивал дела, постепенно продвигаясь вверх по иерархической лестнице теневого мира. В отличие от менее расторопных подельников, он не разменивался на чепуху вроде торговли краденым и мелких убийств. Его команда и без заказов перерезала достаточно глоток, стоило кому-то на них напасть. А марать руки попусту Дофламинго не хотел. Другое дело – дурь. Сначала он только перевозил в трюме наркотики и стимуляторы, потом – нашел гениального химика, который смог скопировать и усовершенствовать формулы. Для производства Дофламинго выбрал маленький тихий островок недалеко от Калм Белта. Подкупить местный патруль оказалось делом плевым – хорошая наркота творит чудеса, а пираты в такую даль не заплывали. Бизнес пошел резво, добавив плюсов в теневую карму Дофламинго и нулей к его счетам. С особым удовольствием он отправлял корабли с товаром в Мариджоа. Когда пришла прибыль от первой доставки, они с Верго напились в хлам самым дорогим вином, которое нашли на острове. На следующее утро во рту у Дофламинго был мерзкий тухлый привкус, голова раскалывалась, а в желудке ворочался морской еж. А еще – на нем не было шубы. Дофламинго вспомнил, как после очередной бутылки ему стало вдруг ну совсем уж жарко, и он скинул шубу на спинку кресла. Верго ничего не сказал про татуировку ни ночью, ни утром, ни на следующий день, и Дофламинго решил пока его не убивать. Идея организовать аукцион рабов пришла к нему спустя несколько лет. Он давно уже приторговывал людьми, гигантами, русалками, крылатыми неудачниками с Небесных островов, которые имели неосторожность попасться ему в руки. Спасибо счастливому детству – Дофламинго точно знал, какие рабы особенно ценятся в Мариджоа. Местом для проведения аукциона он выбрал первую рощу Сабаоди. Ему нравились пузыри, аттракционы и полное беззаконие, царившее в нескольких часах пути от Маринфорда. А еще здесь всегда было многолюдно, а значит – был и спрос, и предложения. Предложений уже через пару месяцев стало столько, что пришлось нанять помощника, чтобы тот вел переговоры с отбросами, подвозившими товар. Инспекции перед торгами Дофламинго по-прежнему проводил самостоятельно. Он наслаждался страхом и беспомощностью, исходившими от пленников, а еще – искал тех, кто мог пригодиться ему самому. Так он нашел себе Ло. *** Ло вдумчиво перебирал скальпели, перекладывая их с места на место, сверяясь с энциклопедией и проговаривая названия одними губами. Были широкие и узкие, с длинным и коротким лезвием, вытянутые и более толстые. Дофламинго учил его быть врачом, и Ло втайне уже мечтал, что будет отрубать ноги тем, кому конечности уже не спасти. Сколько Ло себя помнил, ему всегда было интересно узнать, что находится у человека внутри, как оно работает, как сделать так, чтобы оно сломалось, а потом заработало вновь. Дофламинго вытащил его из общей свалки отбросов, которых намеревались продать, и забрал себе. И показал, что у людей внутри и как все это работает. Ло было двенадцать лет, когда он впервые заинтересовался еще тем, что у людей снаружи. Конечно, учил его медицине не сам Дофламинго, но тот часто присутствовал на уроках, которые давал Ло его лучший доктор. Ему преподавали все: учили работать с травами и готовить лечебные порошки, учили определять, чем болен пациент, делать перевязки, останавливать кровь. Но больше всего ему нравились операции. Его всегда завораживал вид внутренностей человека, которые работали точно и четко, как часы, даже когда сам пациент лежал на операционном столе с раскрытой грудью или животом. Ему нравилось вырезать то, что приносит вред, или зашивать раны. Нравилось наблюдать, как начинает трепыхаться темно-красное сердце за несколько секунд до того, как остановится. А еще ему - что Дофламинго часто лично присутствовал на этих уроках. Операции бывали разные. Та, которая шла сейчас, была учебной, и никому никакого дела не было, выживет ли человек, лежавший перед ними с распотрошенными внутренностями, тем более что тот и так уже был почти трупом. Несколько пуль разорвали его органы в клочья, и сшивал их Ло разве что из спортивного интереса. И еще потому что Дофламинго следил за его действиями. Ло всегда чувствовал, даже если не мог объяснить этого словами, что Дофламинго испытывает к нему симпатию. Тот трепал его по волосам за хорошую работу, спрашивал, проходя мимо, как дела и все ли у него в порядке сегодня. Раньше Ло робел, но чем больше времени проходило, тем спокойнее он реагировал. И все-таки... Дофламинго смотрел на него из-за радужных стекол очков, за которыми Ло мог только угадывать взгляд. Ло понял, что задумался, но было уже поздно – скальпель вошел в аорту, и горячая кровь брызнула тугой тонкой струей, забрызгав и Ло, и склонившегося над столом Дофламинго. Ло аккуратно положил скальпель на краешек, опустил руки и виновато повесил голову, наблюдая снизу, как расползается кровавое пятно по распахнутой рубашке под шубой, как пропитываются тонкие волокна. - Какого черта…. – прошипел Дофламинго сквозь зубы, в бессильной злости разводя руками и не зная, что бы сделать. А потом скинул на белый кафельный пол шубу и стянул с плеч рубашку, брезгливо отбрасывая ее на пол. Ло чувствовал, как от страха начинает плыть перед глазами и подгибаются коленки. Дофламинго ни разу не тронул никого из семьи и пальцем, но Ло видел, как тот, шутя, легко щелкнув пальцами, ломал тем, кто ему не нравится, шеи. Но Дофламинго усмехнулся, выдохнул – Ло видел, как дернулись мышцы пресса, – и отвернулся. - Будь аккуратнее в следующий раз, - бросил он через плечо, и Ло решился поднять глаза. Первое и последнее, что он увидел, это яркая черная татуировка во всю спину Дофламинго – улыбающийся во все тридцать два зуба веселый Роджер с повязкой на одном глазу. Ло уставился на рисунок, и в голове никак не укладывалось, что у Дофламинго есть такая огромная и красивая татуировка во всю спину, которую тот никому и никогда не показывал. Ло смотрел на нее, прикипев глазами, всего пару секунд, пока Дофламинго наклонялся, подбирал с пола шубу и снова накидывал на плечи. В ту ночь Ло приснился Дофламинго. Не так, как обычно – в приключениях, погонях или новых вскрытиях, во время которых Ло показывал все свое мастерство, а Дофламинго довольно улыбался и хвалил своего самого талантливого ученика. Ло видел во сне татуировку. Кожа по краям была припухшей и покрасневшей, чернила – влажно блестели. Ло обводил пальцем мокрые пятна на чернилах, размазывал их, закрашивая кусочки татуировки, а Дофламинго вздрагивал под его прикосновениями и, вопреки обыкновению, молчал. Откуда-то сверху сыпались розовые перья, прилипали к ранкам на спине, и Ло не хотелось их отдирать, потому что этот беспорядок был красивым и очень подходил Дофламинго. А еще – он боялся сделать Дофламинго больно. Не потому что тот бы мгновенно ответил, а просто так, без оправдания. Не хотел и все тут. Ло проснулся с идеей, избавиться от которой казалось невозможным. Несколько недель он ходил вокруг да около, перебирал в уме аргументы за и против и в конце концов решился. Ему нужно было самому попробовать, каково это – набивать татуировку. Правда ли так больно, когда игла входит под кожу, действительно ли не высохшие чернила чешутся и стягивают. К счастью, вне учебного времени и заданий, Дофламинго не особенно следил, чем занимается Ло, куда он ходит и на что тратит карманные деньги. Пока Ло выполнял свою работу, Дофламинго не лез в его жизнь и не ограничивал его свободу. Если не считать, что все на острове знали, в чью семью входит Ло и насколько Дофламинго его ценит. Ло на это не жаловался, особенно когда репутация Дофламинго помогала ему выбивать скидку в аптеках и забирать лучшие образцы для экспериментов из больниц и моргов. В портовом районе репутация Дофламинго, правда, не особенно помогала. Слишком много новых лиц, пиратов, гордившихся своими листовками, малолетних попрошаек и воришек. А имя «Джокер» могло обернуться большими проблемами – это Ло усвоил еще в детстве и старался лишний раз не употреблять, от греха. Он затерялся в толпе, посмотрел на разгрузку большущего судна с разноцветными тканями, ароматными специями и какими-то ящиками, прошелся по набережной и, наконец, решился. Свернул в переулок, постоял перед дверью со старой затертой вывеской и постучал. Отозвавшийся на стук громила смерил его взглядом, выслушал просьбу, взвесил на здоровенной ладони мешочек с белли, который протянул ему Ло, и посторонился, пропуская его внутрь. Второй мешочек убедил громилу в необходимости продезинфицировать инструменты. Третий – в том, что Ло точно не будет жалеть о большом черном солнце на предплечье. Четвертый Ло отдал ему спустя пару часов, когда за грязным окном уже стемнело, и за дверью послышались песни вышедших на вечернюю прогулку пьянчужек. Оказавшись на улице Ло почувствовал себя таким же пьяницей. Ром, который здоровяк почти силой влил в него перед первым уколом, тошнотворной волной разносился по организму вместе с кровью. Его шатало, голова кружилась, в глазах темнело от боли. Предплечье горело так, словно кожу, мышцы и кости прожгли раскаленным металлом, по лбу градом тек пот, заливая глаза, язык во рту, казалось, раздулся втрое и не ворочался, в горле пересохло. Но Ло был благодарен здоровяку за эту легкую анестезию: набивать татуировку оказалось крайне неприятно, и Ло уже успел пожалеть о поспешно принятом решении, но отступать было не в его правилах. Дрожащими руками он открыл дверь в особняк и упал – прямо на руки Верго. Следующее, что он почувствовал – была вода в носу, во рту, в глазах и ушах, звонкая пощечина и ощутимый удар носком ботинка под ребра. Верго бил так, чтобы синяки и ссадины напоминали о себе еще несколько недель. Когда Ло пришел в себя достаточно, чтобы поднять голову и взглянуть на Верго, он увидел, как лицо того перекосилось от злости. Даже прилипшая к подбородку конфета не отвлекала от отвратительной ненависти, пылавшей в глазах Верго. Он и раньше недолюбливал Ло, но такое случилось впервые. Он кричал на Ло, называл его бесполезным куском дерьма, сетовал на тот день, когда Дофламинго его увидел и запал, и обещал пристрелить, если тот хоть раз в своей жизни снимет свою проклятую толстовку и покажет хоть кому-нибудь татуировку. Особенно – Дофламинго. И бил, бил, бил до тех пор, пока Ло не перестал фиксировать происходящее вокруг. Ло даже не защищался, его все еще мутило после изнурительных часов у мастера, ребра болели от первого удара, кровь из рассеченной брови заливала глаз, ресницы слиплись от пота и слез, дышать было нечем. Ло не знал, что произошло после того, как он потерял связь с реальностью и упал в спасительную темноту. Наверное, кто-то остановил Верго, или тот отошел. Или может, ему прострелили башку и остатки мозгов забрызгали все вокруг. Это был бы лучший вариант, но Ло знал – такому не бывать. Поэтому он собрал все силы, сосредоточился на ощущениях – тело пульсировало тупой болью, на фоне синяков от Верго пытка татуировкой забылась. Ло хрипло выдохнул сквозь зубы - надо было пробовать встать и ползти в свою комнату зализывать раны. У Ло в холодильнике лежала ампула с экспериментальным уколом, будет случай опробовать. Он приподнялся на локтях, переждал, пока перед глазами перестанут расходиться темные круги, сжал зубы, чтобы не застонать и перевернулся на четвереньки. Ему не удалось сделать и шагу – голова закружилась, запястья подломились, а глаза закрылись сами собой. Последнее, что он почувствовал, прежде чем снова вырубиться – как большие теплые ладони осторожно приподнимают его, а волна боли расходится от живота по всему телу. - Глупый, глупый малыш Ло, зачем ты это сделал? – Дофламинго гладил его по спутанным волосам и тихо смеялся. Они лежали на огромной кровати в спальне Дофламинго, матрас прогнулся под его весом, и Ло скатывался к нему под бок. Он впервые оказался так близко к Дофламинго, что мог увидеть глаза за стеклами очков. В них не было ни капли веселья. Под взглядом Дофламинго Ло казался себе бабочкой, приколотой к подушке коллекционера. Мысли об иглах принесли новую волну мутной тошноты, рука отозвалась жжением. Ло скосил глаза и увидел, что все его тело до края джинсов замотано эластичным бинтом. Кое-где сквозь повязки проступили темные пятна. Любимая рубашка куда-то исчезла, скорее всего, в мусор – Ло смутно помнил треск ткани, когда Верго избивал его, а он пытался закрыть голову от ударов. Единственным открытым местом было предплечье. Края татуировки блестели от чернил и капель крови, кожа вокруг вспухла и покраснела. Пальцы Дофламинго коснулись темного луча, и Ло вздрогнул. Руку прошило болью, казалось, все нервные окончания, какие были в организме, сосредоточились под татуировкой. Дофламинго скривился. - Ты меня разочаровал, я думал, у тебя больше мозгов. Я не для того вытащил тебя из дерьма, чтобы ты бухал, а потом разукрашивал себя, как портовый наркоман. Ло почему-то стало очень обидно. - Я не пил. Это анестезия, - язык слегка заплетался, и от этого Ло чувствовал себя маленьким и глупым. - Это херня! – Дофламинго повысил голос, и Ло внутренне сжался, ожидая новых ударов, но тот только тяжело вздохнул. – Ты знаешь, что такое татуировка? Это отметина на всю жизнь. Пятно, которое не сведешь просто так. Знак, что ты не свободен. Хуже – только клеймо, которое ставят рабам. - Зачем тогда тебе татуировка? Кому принадлежишь ты? - Следи за языком, мальчишка! – оскалился Дофламинго и приподнял его подбородок, наклоняясь ближе. - Я принадлежу самому себе. А ты – мне. Запомни это. Между их носами было всего несколько сантиметров, если бы Ло захотел, он мог бы пересчитать ресницы Дофламинго. По телу растекалась непонятная слабость, сердце билось слишком быстро, дыхание застревало в горле. Моргнуть или отвести взгляд казалось невозможным. Ло сглотнул, прогоняя наваждение, и медленно кивнул. - Вот и хорошо, а теперь спи, малыш Ло. Завтра привезут отличный материал для операции, док говорит, тебе понравится. *** «Татуировка – знак, что ты не свободен». «Я принадлежу самом себе, а ты – мне». «Ты – принадлежишь мне». Слова Дофламинго, резкие, злые, крутились в голове Ло, не давая покоя. Прошло почти четыре года, татуировка давно стала привычным зрелищем, Ло видел ее каждый день, когда мыл руки перед операциями, которые проводил теперь самостоятельно. В остальное время он ходил в толстовке с длинными рукавами. Ему нравилась мысль, что татуировку видит только Дофламинго. Полутрупы на столе за живую единицу он не считал. Верго давно не появлялся на острове – уплыл на базу Дозора почти сразу же, и Ло втайне радовался этому. Он знал, что даже с новой силой Дьявольского Фрукта слишком слаб, чтобы отомстить, и утешал себя тем, что когда-нибудь обязательно разрежет Верго на мелкие кусочки. Страх, нервное возбуждение и давно прошедшая боль мешалась в воспоминаниях с глухой ненавистью. Но было еще одно воспоминание, всплывавшее в голове при мыслях о бешенстве Верго и не дававшее Ло покоя. «Будь проклят тот день, когда он запал на тебя, крысеныш». «Запал на тебя». «Запал». Ло до сих пор не понимал, почему Верго разозлился тогда, наверное, просто так, потому что с самого начала недолюбливал Ло. Другого объяснения не было, даже Дофламинго не орал на него, несмотря на то, что ненавидел татуировки. Наоборот – тот вечер запомнился Ло теплом, близостью и серьезным взглядом Дофламинго из-за ярких стекол. И ощущением гремучей смеси слабости и напряжения во всем теле под этим взглядом. В последнее время он все чаще ощущал этот взгляд на себе. Во время операций, за обедом, ночами, когда во время плавания Ло оставался спать в каюте Дофламинго. Дурацкое наваждение, вызванное гормонами, переутомлением и новой возможностью увидеть татуировку Дофламинго. Они плыли к Сабаоди, там должен был состояться какой-то крупный аукцион. Поговаривали, охотники поймали в сети гигантскую русалку. Корабль остановился посереди океана, вокруг не было ни островов, ни отмелей, даже подводных скал – Ло проверял на картах. Но Дофламинго вдруг оживился и взлетел к облакам, крикнув, что скоро вернется. Его не было два дня, а потом разразился шторм. Судно швыряло на волнах, словно игрушку, потоки дождя заливали палубу с такой силой, что непонятно было, где кончается океан и начинается небо. Ло вместе с другими членами команды был на мачте, удерживая парус, когда Дофламинго появился из ниоткуда, подхватил Ло и швырнул вниз. Он не успел испугаться, не успел даже подумать о том, что сейчас разобьется, когда в мачту ударила молния. Треск ломающегося дерева заглушил раскат грома, а Дофламинго, хохоча, вновь поймал Ло почти у самого фальшборта. Они ввалились в каюту мокрые до нитки. Даже шуба Дофламинго смотрелась жалко – с обвисших темно-розовых перьев потоками стекала вода, не осталось никакого шика и роскоши, сплошная жалость. Дофламинго сбросил шубу на пол, переступил через нее и стащил с себя рубашку, не расстегивая. Ло так и замер, пораженный ощущением дежа вю – рожица татуировки вновь скалилась ему в лицо, темные провалы чернильных глаз, казалось, смотрели насмешливо и с презрением. Ло помотал головой, прогоняя наваждение, но оно не желало уходить. Тогда в памяти и начали всплывать те самые слова. «Знак того, что ты не свободен», «Знак того, что ты принадлежишь мне». Ло не мог перестать думать об этом, не мог избавиться от стоявшей перед глазами рожицы с кривой улыбкой, от желания почувствовать снова ту близость, ощущение нанизанной на иглу бабочки. Воспоминания о боли при нанесении татуировки притупились, он стал старше, теперь может сделать себе укол перед тем, как пойти в салон. Да и на Сабаоди наверняка мастера лучше того громилы. Ло решил, чем займется на архипелаге. Аукцион ему все равно не интересен. *** Дофламинго ждал Ло на корабле – отплыть нужно было пару часов назад, и Ло, зная об этом, опаздывал. Если бы это был кто-то другой, Дофламинго не ждал бы и лишней секунды, но Ло всегда был пунктуальным и обязательным, он не заставил опаздывал без причины. О том, что с Ло что-то может случиться, Дофламинго не думал. Тот все равно выкрутится и придет, а если не удастся, значит, оказался слишком слаб. Дофламинго не нужны были слабаки, но он был уверен, что Ло скоро будет. Поэтому сидел на изящно изогнутой шее огромного фламинго, который украшал нос корабля, и наблюдал за происходящим на пристани. Бочки, сундуки, мешки и клетки вытаскивали с кораблей и заносили в них. Дофламинго смотрел на рябящую в глазах разноцветную массу людей и товаров, чувствовал, как греет затылок и спину опускающееся в океан солнце, и чувствовал себя практически счастливым. А еще лучше ему будет, когда Ло наконец-то изволит закончить то, чем он сейчас занят, и притащить свою задницу на корабль. Ло появился скоро и, быстро оглядевшись, побежал к кораблю – знал, что опаздывает. Только его движения были какими-то неестественными, скованными и немного неловкими. Дофламинго усмехнулся – поранился где-то, что ли – и спустился обратно на палубу. - Извини, я заде… Дофламинго махнул рукой, и Ло кивнул, прерывая свои извинения. Корабль постепенно отходил от берега, когда Дофламинго с Ло пошел вдоль правого борта. Ло выглядел странно – он нервничал от каждого взгляда Дофламинго, ежился, а потом сам смотрел на него, будто чего-то ждал. И постоянно зажимал толстовку на груди. - Сходи к доктору, он посмотрит, что у тебя там, - бросил Дофламинго. Ло сначала не понял, а потом усмехнулся и мотнул головой. - Я и сам врач. И смотреть там доку будет не на что. - Тогда я сам посмотрю. Раздевайся. Ло такого поворота явно не ожидал и забегал глазами по сторонам, явно пытаясь придумать, как бы отделаться от неприятного приказа. Но деваться ему было некуда, а Дофламинго несложно было подождать, пока Ло сдастся. - Может, хотя бы спустимся? – безнадежно спросил он, и Дофламинго покачал головой. - Раздевайся. Ло огляделся в последний раз и стянул в себя толстовку, ссутулившись, развернувшись вполоборота. И сразу стало ясно, почему – на смуглой, загоревшей худой груди Дофламинго увидел уродливую татуировку со скалящимся Роджером, красную и опухшую. Он размазал бы Ло по палубе, стесав всю кожу с груди о доски, если бы не знал, что Ло этого и ждет. - Что ты вытворяешь? Ты думаешь, тебе идут рабские отметки? Может, тебя заставить клеймить этих отбросов с утра до вечера, если до тебя не доходит так просто? Дофламинго постукивал носком о палубу и не сводил глаз с Ло. Тот стоял, опустив голову, и на щеках расползались пятна злого румянца. - Ты сам сказал, что я принадлежу тебе. Это – твоя татуировка. Я хотел, чтобы она была и на мне тоже. Но если ты против, я ее уберу, будет почти не видно. - Поздно.- Дофламинго не чувствовал даже обычной злости – он был в ярости от того, что Ло ослушался его приказа, и от того, что тот сознательно хотел изуродовать свое тело. – Уже не убрать. Лучше скажи мне. Ты трезв. Ты колол себе обезболивающие? - Да, - Ло коротко кивнул. - Когда закончится действие? - Через два часа. - Придешь ко мне через три. Пока делай, что хочешь. Ло снова кивнул, подобрал толстовку, быстро натянул на себя и зашагал от него по палубе. Дофламинго надеялся, что за это время холодная, ослепляющая ярость утихнет. Ло хотел принадлежать ему – Дофламинго обеспечит все по высшему уровню, так, чтобы у Ло навсегда отпало желание делать что-то со своим телом. Интересно, на что тот надеялся – на то, что Дофламинго эта выходка должна понравиться? Чертовы гормоны и переходный возраст, вот так был свободным человеком, а потом влюбился один раз в детстве – и все, жизнь испорчена. И все-таки… Все-таки Дофламинго было приятно. Немного лестно, но больше просто приятно. То, что Ло так рвался принадлежать только ему, и бесило, и радовало одновременно. Что ж, если Ло этого так хочет. Дофламинго даст ему желаемое по полной. Ло пришел к нему ровно через три часа. Дофламинго усмехнулся, заметив, как вытянулось у того лицо от разочарования, когда он увидел в каюте Дофламинго еще одного человека. - Садись в кресло, - Дофламинго указал рукой туда, куда Ло должен будет пройти, и тот, конечно, не ослушался, только посмотрел настороженно. – Снимай одежду. Видеть Ло, напряженно застывшего в его кресле и раздетого по пояс, было странно – наверное, потому что Дофламинго не раз думал об этом и все время откладывал на потом. И сейчас отложит. А черное пятно посреди груди нужно было дополнить. Дофламинго приблизился к Ло и наклонился, нависая над ним и задирая подбородок. - Я сделаю то, чего ты так хотел. Только теперь ты будешь чувствовать все. Приступай, - бросил он мастеру. Дофламинго, конечно, мог сделать это и сам, но он хотел наказать Ло, а не делать ему приятно. Ло улыбнулся уголками побелевших губ и сверкнул глазами упрямо. Дофламинго устроился на кровати, так же, как и Ло, раздевшись до пояса. Он смотрел, как на груди Ло появляется сердце – его четвертая масть. Дофламинго смотрел на то, как сжимает пальцы в кулаки и жмурится от боли Ло, и наслаждался зрелищем. И чувствовал, как все слабее жжет татуировка его собственную спину, как отпускают его свои страхи, когда на коже маленького и глупого Ло появляются его, Дофламинго, а не тенрьюбито, знаки собственности. Никогда раньше Ло не испытывал такого. Вся верхняя половина тела горела, мышцы ныли, челюсть болела – так сильно он сжимал зубы, чтобы не застонать. На ладонях отпечатались лунки от ногтей, ресницы слиплись от выступивших, но не пролившихся, слез. Ло казалось, что он никогда больше не сможет потянуться, лечь на спину или живот, надеть на себя ставшую привычной за эти годы толстовку. Он не жалел о своем решении, черта с два он пожалеет о чем-то, что вызвало такую реакцию у Дофламинго, но больше всего на свете ему сейчас хотелось заснуть летаргическим сном и проснуться года через три, когда все это останется далеко в прошлом. Спасительное забытье тоже было бы неплохим вариантом, но такими иллюзиями Ло себя не тешил. - Ну все, все, - прошептал Дофламинго у него над ухом и стер большим пальцем струйку крови с подбородка. Он прокусил губу и даже не заметил. – Можешь открыть глаза, малыш Ло. Сил на резкий ответ уже не осталось, поэтому Ло только хмуро посмотрел исподлобья, чем вызвал у Дофламинго приступ неуемного веселья. - Глупый маленький Ло сердится, когда ему напоминают о возрасте, - Дофламинго погладил его по щеке, Ло дернулся, уходя от прикосновения, и тут же поморщился от боли. Дофламинго снова рассмеялся. - Иди сюда, давай помогу, - он обхватил Ло за талию горячей ладонью и потянул вверх. Ло слез с кресла, ноги тут же подкосились, и он с трудом удержался на ногах, опираясь на руку Дофламинго. Несколько шагов до кровати были, наверное, самыми трудными в его недолгой жизни, в конце он почти ничего не соображал. Чувствовал только тепло, расходившееся от пальцев Дофламинго, мягкий матрас под спиной, жжение в свежих ранках. - Когда-нибудь, когда ты станешь достаточно взрослым, чтобы перестать заниматься херней, это сердце тебе пригодится, - серьезно произнес Дофламинго. Ло снова испытал чувство дежа вю – они лежали нос к носу, глаза за стеклами очков смотрели внимательно и серьезно. Вот только Ло не был больше бабочкой. И не хотел когда-нибудь стать сердцем семьи. Он потянулся вперед и коснулся губами губ Дофламинго. Ему нужно было жить здесь и сейчас, потому что потом может и не быть никакой семьи. Первый урок, который он усвоил, обучаясь медицине – без головы организм умирает очень быстро. А без сердца – мгновенно.