Катарсис на фоне изумруда

Афина… Ее зовут Афина. Локдаун уходил часто, пропадал и возвращался лишь победой, упиваясь чувством охоты, изливающийся по всему нутру, заставляя искру сходить с ума, а конечности изнывать от усталости. Он горел всем корпусом, пах горелым маслом и непригодным топливом — чужим, кровью и другой биологической жидкостью своей дичи. Он рожден, чтобы убивать и день ото дня становиться лучше. Но! Ее имя — Афина. Такое чудное и диковинное имя. Короткая «А» — заглавная, звонкая и своевольная, но гасится быстро от второй буквы «ф» — мягкая, проговариваемая тисками дентов и губ, и так хочется тянуть ее долго на две, а то и на три «ф»… Скользящая «и» — теплая и улыбчивая, «н» — холодная и гордая, но не уловима перед очередной и конечной буквой «а». Звучит гордо. Звонко. Упрямо. «Афина» — ее имя. И это имя подходит ей, как никакой другой. И это имя заставляет, вынуждает думать каждый раз, стоит только оказаться на пороге смерти, что происходило чуть ли не десять раз за одну охоту. «А что, если я умру и не вернусь? Не увижусь?» А видеться хотелось. Хотелось возвращаться, как побитый и покусанный пес, после жестокой драки, чтобы ластиться на чужой ладони. Приучила к себе и привязала. Знала бы только какой она властью обладает, сидя под его боком… Знала бы, сколькие хотели бы хоть крупицу той вседозволенности, что была в ее руках. Он придумал игру, которая больше не под его контролем. Растоптала. Вывернула. Поставила на колени… Как же это низко в его-то положений и власти! Но как же хорошо в ее крепких и теплых оковах. Афина считывала его мысли, расшифровывала его нутро с увлеченностью жестокого и пылкого ребенка, а может, даже безжалостного ученого садиста и охотника. Она поняла, увидела и прочувствовала и учуяла всем своим женским нутром, что в любовнике ее, в мрачном ее мучителе, в ее хозяине (любимом) было нечто, куда притягательнее, чем его маниакальная натура. Может, дело в его поцелуях — почти невесомых, неумелых, горячих, то ли в объятиях — осторожных, грубых и насильственных? То ли в прикосновениях или во взгляде изумрудных линз? Она не знала. Не знал и он. — Я хочу тебя везде, — срывает он шепот с чужих губ. — Запри себя во мне, Локдаун. Она умела жить. Умела наслаждаться всем и сразу. Вероятно, больше всего его удивляло в ней умение ловить моменты. Локдаун привык получать все разом, быстро и грубо, желая утолиться разом, не заботясь о ком-либо под собой. Но жизнь переменчива, что теперь он ПОД ней. ПОД ее чарами. ПОД ее лаской. ПОД ее влиянием. ПОД ее корпусом. Она никуда не спешила и не позволяла себе быть просто снизу. Все его предыдущие связи научили его не церемониться — время очень ценно. Но жизнь научила, что Афина — бесценнее времени. И это томительное ожидание тесного контакта приводят к мысли, а хочет ли она его, как он ее… Такая глупость! И почему он думает о ком-то больше, чем о себе? Он болен ею. Диагноз на людской лад прост и ясен. Как выстрел в упор. Как удар по голове. Признаться в слух не хватает силы, но в своей голове он шептал постоянно: «Она моя». И он сильнее, крупнее и опаснее. Верно? Но боль причиняет ему она, порой, даже того не желая. Одним словом. — Весь мир был создан, чтобы принадлежать тебе, и чтобы только ты был в нем хозяином. Локдаун почувствовал резкую боль в камере искры, и это принесло немного трезвости в пучине сумасшествия горящего корпуса. Где-то в горле у него встал ком, а аккуратные пальцы задрожали. Он замер и провалился в своей пустоте. Все внутри сжалось, словно в центре честплейта образовалась червоточина, утягивающая его самого. Его безумие пришло в дикую, пламенную истерику, завывая от боли и сумасшествия. Больно от непривычности. Больно от отчаяния мысли, что раньше… Никто и никогда не говорил ему подобного. Он от нее медленно отстранился, скрывая свои линзы, отводя взгляд. Голова загудела. Демоны его червоточины забились в конвульсиях — «страшно». Локдаун рухнул на другую половину платформы, приложившись широкой ладонью к груди — «больно». Что это?.. От чего? Почему? Словно отвык от хорошего… Словно пес, которого все гнали из угла в угол, вынуждая стать бешеным зверем, кидающийся на всех вокруг, чьи эмоции океан, в которых он сам был единственным утопающим. — Локдаун? — Голос ее с хрипотцой впивается в разум. Вдруг он почувствовал приятное касание пальчиков на своей шее, на плечевых сегментах, аккуратное поглаживающие деактивированные ракетные установки. Афина садилась сверху, бедрами сжимая его тазовые крепления, поглаживая за широкие грудные пластины. Она целует. Везде. Пластичный металл губ медленно заскользил по его подбородку, к шее, к честплейту и ниже. Спускалась по горячему ровному металлу прессовой брони глоссой и остановка. Томительная и болезненная. Паховую пластину обдали горячим воздухом. Она не спешит, поглаживая, играясь. Принося адское удовольствие… до боли. — Не надо, — произнес он севшим голосом. Локдаун вцепился в свою голову, закрыв оптику пальцами. Не узнал свой голос. Жалкий и дрожащий. Не мог этот голос принадлежать убийце — охотнику и наемнику. Голос принадлежал умирающей в агонии жертве, но никак не его сущности. Приказ? Просьба? Брошенное слово? Афина остановилась, прекратила эту болезненную ласку. Пересела рядом, взяла его фейсплейт двумя ладонями, поворачивая голову в свою сторону. Притянула к себе ближе, к самой искре, прижав его голову к своей груди, как мать, защищающая сына от громыхающей бомбардировки. — Мы будем вместе, — шепотом говорит. — Всегда. И он открыл оптику, засияв изумрудом своих линз. Он сходил с ума в тишине вдвоем, утопая в бушующем океане «нормальности». *** В ту злосчастную ночь… день… Да кто разберет в космосе! Локдаун словно снял с себя тяжеленный груз — панцирь, служившая щитом и маской, защищающий его. Он болел, горя всем своим нутром. Не мог провалиться в оффлайн, а стоит сомкнуть оптограни, как демоны вырываются и лезут в чертоги разума, сводя с ума и не позволяя проснуться. Его словно протолкнули в узкий гроб, забив крышку гвоздями и сомкнув все щели сварочным аппаратом, не давая возможности шевельнуться, дернуться и просто повернуть голову. Чтобы родиться надо умереть. И он умирал несколько циклов подряд. Порой он совершал безумство — забывал ее. Сила была неконтролируемая. И он так сожалел, когда видел сквозь дрему прогнувшую под его натиском броню его бесценного сокровища. А Афина молчала, пряча раны, оставленные им, ложась рядом, шепча самые, что есть теплые, нужные и правильные слова. Ему. Только ему. Ведь он — центр ее вселенной. Слушать становилось больно. Понимание своей привязанности казалось слабостью, от которой надо избавляться. Но убить он не мог. Не мог и точка. Избавиться от сумасшествия рядом казалось большим грехом, чем все то, что он творил. И в один ужасный неожиданный момент ее вселенная пропала. Локдаун ушел. Исчез. Он оставил целый корабль и киберпсов. Брошенная, с чувством никому ненужности, Афина ощутила тоску, которую не ощущала никогда. Ни когда теряла мать и отца, ни тогда, когда ее заточили в этом корабле, как лабораторную крысу. И он даже не запер ее. Он не держал. Не пытался удержать. Не боялся потерять? Афина лежала с киборгами на полу, поглаживая их за гриву, пока те шумно вентилировались не сильно больно покусывая ее сервоприводы. Эти создания оказались единственными, кто разделял ее утрату во всем мире. И плача, и смеясь от своего положения, Афина обнимала их. А его все нет. Где он? С кем он? Жив он?.. Хронометр сводил в ума. Время шло, но она будто застыла в ней без Локдауна. Коммлинк безжалостно обрывался на первом клике, а позже вовсе вышел из строя. К кому обратиться? К кому податься? Афина была одна в целой вселенной. Порой безумие достигало пика. — Я люблю тебя. Люблю тебя. Люблю тебя. Только вернись… Вернись! — Он ушел, потому что ты наскучила. Ты — не ему подобна, он сильнее. А что ты? Кто ты? И все менялось с ног на голову. Хотелось его убить! Хотелось, чтобы он почувствовал, хотя бы сотую часть от всего, что она испытывала! Хотелось вонзить кол в оптику, сорвать вокалайзер из глотки и просверлить конечности насквозь… И снова истерика от бессилия. И снова крик в агоний тоски. Но рано или поздно все было бы так, как и было. Слишком много он натворил, чтобы судьба о нем забыла. Слишком многое он поставил на кон, чтобы забыть, кто он и кем является. Но он забыл, что теперь далеко не один. А часть Искры его не в состояний справиться с нейтралами, ставшие преступниками галактического масштаба. Он забыл. Он не подумал. Такая непростительная глупость и маленькая оплошность! Афина ведь не солдат. Локдаун должен был помнить об этом. Но так же он забыл, что она — человек изначально… Самое жестокое и непредсказуемое существо — женщина. И не просто женщина, а покинутая, утопающая в своем горе, отчаявшаяся от одиночества, подобная вдове с черной вуалью, сквозь которую он может видеть только тени призраков этого мира. Может, это судьба, опять же… Может, это везение? Совпадение? Истечение обстоятельств? Афина бежала по коридорам корабля, отдавая приказ клонам, потеряв из поля зрения всех киберпсов. Плазменное ружье, которую она волокла за собой, норовила вылететь сквозь ослабленные металлические пальчики. Сервоприводы сбросили каблуки, а шаги стали тверже и увереннее. Шансов без Локдауна не было изначально, но это не значило, что она сдастся без боя. Рык и рев питомцев. Выстрел. Взрыв. Искры слепят оптику… Млечный путь из энергона осветил пол. Хотелось сорвать злобу на непрошенных гостях. В конце концов, она ведь хранительница очага? В каком месте это не охрана дома? Хватят ли силы на всех? Нет… Конечно же нет. До слез и до обиды. До боли! До чертовой боли, прожигающая нутро хотелось прокричать до хрипа, спрашивая, чем она провинилась, что он посмел ее оставить. Будь он здесь, Афина бы впала в истерику. Может, и хорошо, что его нет. Плакать перед охотником за головами слишком уж низко… Да, она на грани срыва. И ведь не телесная боль готова вынудить ее кричать… Но все же Локдаун почти добился своего. Афина билась, как загнанный в угол зверек. Кусалась и царапалась, пинаясь, как умалишенная. Но это было бесполезно. Не равны силы. Не равны условия. Она звала и кричала, проклинала и грозила, а в ответ ей только противный смех неизвестного скота. Афина вырывалась из чужих манипулятором, но хватка все крепчала. Начала извиваться, но в ответ сжали ее теснее, нависая сверху. Она пригрозила, что за всем этим в конце его ждет мучительная и долгая смерть, и что его действия безнаказанно не останутся, а он перевернул ее спиной к себе и потащил к платформе. Афина билась… В истерике, но все было без толку. Афина не маленькая, и она не плакала. Но ей больно, и она кричала. Афина билась, как подстреленная птичка, не желая быть жертвой. Не желая быть чужой. Когда терять нечего, то и ставить все на кон не страшно. И она со всей дури вцепилась клыками в кона, готовая прогрызть весь корпус, как безжалостный скраплет. — Локдаун! — Прокричала в диком крике она, выхватив секунду, пока над головой поднимается чужой тяжелый манипулятор. Теплое масло брызжет по фейсплейту. Искры полетели от сорванной напрочь головы. Корпус, перестав получать сигнал от мозгового центра, застыл, сгорбившись над ней. Непонимание. Недоумение. И грубая сила оттащила чужой корпус прочь. — Аф-фин-на. Собственное имя кажется чужим. Локдаун сгорбился, сложился пополам и лег прямо на честплейт фемки, взяв за ее плечи и зарывшим носовым конусов в приятный аромат знакомого корпуса. Афина сглатывала обиду, желая разозлиться и дать пощечину. Она лежала неподвижно, от боли не зная что сказать и как одним словом передать все свои эмоции. — Я зла на тебя. Локдаун усмехнулся. Голос ее дрожал и хрипел. Упрямо уворачивалась от поцелуя, но сдалась так же быстро, как и начала эту игру. Весь грязный, провонявший и уставший, Локдаун вряд ли был таким же притягательным, как раньше, но она не оттолкнула. Афина держала его крепко, будто он мог растаять и пропасть. Держалась крепко, словно в нем сконцентрирована вся вселенная. А он прилег рядом, закинув сервопривод на нее, притесняя к себе, обнимая плотнее. — Я «имею» власть над миром, но теперь хочу «быть» частью этого мира, — полушепотом произнес наемник. — С чего мне начать? Иметь или быть, в конце-то концов? — С маленького принца, Локи. А я буду твоей розой… И, может, с «Гречки»?