je voudrais pouvoir sourire dans mes reves

Demain, on ne sait jamais Si c'est encore loin ou bien trop près On se dit qu'on aura tout le temps Demain on s'attend à tout Devenir quelqu'un ou devenir fou… Никогда точно не знаешь, завтра – Это еще далеко или уже слишком близко. Мы говорим себе, что времени хватит на все, Но от завтра можно ожидать чего угодно. Можно чего-то добиться, а можно сойти с ума. Если бы я вдруг решил написать книжку, то начал бы ее эпиграфом «Все смешалось в доме Облонских…». Потому что да, да и еще сто тысяч раз да. События навалились на меня в таком объеме и с такой скоростью, что даже времени хоть как-то упорядочить для себя происходящее не было. Я уже молчу о том, чтобы сложить план следующих действий или хотя бы вопросов, которые нужно задать Каю. И это меня не просто волновало – убивало даже, ведь даже плывя по течению, я всегда создавал его сам. А сейчас «все смешалось». Например, даже то, что происходит сейчас, не укладывается в рамки происходящего в последние дни. «Я» сплю, но я – не сплю. «Мне» снятся сны, но я их не вижу, просто знаю, что снятся. Я хочу открыть глаза, но «я» сплю и поэтому я не могу их открыть. … Самое странное, я понимаю, что «я» - это тоже я, но другой. Нет, все же «смешалось» - это такое вселенского масштаба преуменьшение сложившейся ситуации. Пренебречь, вальсируем! Я все еще не понимаю, что за головоломка мне досталась, какой деталью в ней выступаю я и что делать с остальными, но у меня появилась точка отсчета. Моя жизнь, моя Госпожа, повелительница – моя Вода. Она изменчива, а, значит, я тоже должен быть гибким. Открытым к новому. В конце концов, я все пойму – вода и камень точит. Даже такой громадный булыжник, который упал передо мной. Я чувствую в себе ее мощную спокойную силу и мне не терпится ею воспользоваться! Но это потом. Сейчас главное – Ветер. У меня стойкое ощущение, что я близко, очень близко к разгадке, пусть даже я не знаю вопроса. - Артур! – пробивается сквозь толщу слоев моего-не-моего сна. – Артур! - Ммм… хмуро вздыхаю «я». - Пора вставать, мой Защитник, - в бархате голоса Чонина слышится безграничное тепло. Я открываю глаза и хочу их тотчас же закрыть, забыть, закутаться в сон, но «я» только улыбаюсь и льну к горячим родным рукам. К ласковому дыханию и смешинкам в уголках счастливых глаз. И не только льну. Это ужасно, интимно и настолько извращенно, что мне бы убежать, да куда? Из своего-не-своего тела мне хода нет! Что же за игры ты играешь со мной, Госпожа? В чем здесь подсказка? Мне плохо-плохо-плохо, ведь ласковая сила обрушивается на «меня», и я ее чувствую, хоть и я не готов… не представлял, что такое возможно. Мы же оба парни, и это не… Правильно. По крайней мере, для них, «меня» и него, - это единственно возможный вариант. Улыбки Чо… нет, Кая обжигают. Губы – настойчивое тепло, пронзающее меня и «меня» насквозь и глубже. Руки у него властные и сильные, и «я» выгибаюсь, поддаваясь их напору. Шепот его – мешанина языков, вздохов, смешков, стонов мехом окутывает всего «меня» и раскаленными лезвиями ввинчивается в меня. Почему я вижу, слышу и чувствую, но ничего не могу сделать?! - Мой Артур, мой король… - дорожкой мягкой неги спускаются поцелуи моего демона. - Мой волшебник, - смеюсь «я», загорелыми мозолистыми ладонями перебирая его дреды. Они созданы друг для друга, каждое движение одного подхватывает другой, каждый вздох наполнен разделенным на двоих счастьем. В янтарных глазах, которые смотрят на «меня», я вижу океан любви. И мне очень-очень плохо от этого осознания. Я не знаю, зачем моя Вода решила показать кусочек из моей прошлой жизни, но он ранит, рвет и выворачивает меня. Тот Сухо, которого любит Кай – сильный, самодостаточный, по-своему властный. Он – не потерявшийся в себе подросток, главной проблемой которого до недавнего времени были оценки и соответствие чужим стандартам, о нет. Разве мог бы другой вытащить меч-из-камня и стать королем легендарного Камелота (мне бы восхититься, что легенды о короле Артуре – правда, но ситуация абсолютно к этому не располагает)? Я бы точно не смог. Я никогда не знал, что существует такая любовь. Что «меня» можно так любить, и что так могу любить я. И что все это – было, но не будет. Потому что «я» - все же не я. И это… больно? И я бы захлебнулся в самоистязании, если бы дверь не вырвали с петель и в комнату вихрем не ворвался исступленно хохочущий мальчишка лет четырнадцати. - Лу такой смешной! - Я тебе покажу смешной, ты, несносный болван! Ну подожди у меня, - разъяренно, но все равно очень мягко слышится из коридора. Они замирают друг напротив друга – мальчик и юноша с мягким контуром лица и копной медового цвета волос, тяжело дышащие, разгоряченные и… будь «я» мной, я бы умер от смущения. Ведь ситуация, как ни крути, весьма однозначна: Сухо и Кай (или мне лучше называть их Артур и Мерлин?) голые, под одной шкурой и объятие между на… ними отнюдь не дружеское. - Ланселот, что ты успел снова натворить? – мягко спрашиваю «я» у мальчика. Акцентом, замедленной сьемкой – подросток поворачивается ко мне и кажется знакомым, таким безумно, до чертиков знакомым, но непривычным. И – резкая смена кадров. …Мы стоим на поле брани: «я» (сглатывая горький привкус во рту), Кай (непривычно злой и застывший), юноша (Лу?) и мальчик, изрядно выросший с предыдущего моего видения. Теперь это статный высокий парень. Темная, густая и дурно пахнущая кровь стекает с лезвия огромного двуручника, сверкающие латы жестко отражают закатный свет. Под лезвиями карающего ветра гибнут враги и крики их сплошным потоком ввинчиваются в уши. Яростные порывы воздуха безжалостно треплют копну его волос, мешая мне рассмотреть лицо. Но это тот, кого я ищу, тот, кого я должен спасти. Тот, чьим Господином и другом является Воздух. «Повернись ко мне», - умоляю я мысленно. Я не могу сосредоточить взгляд – все, кроме нас четырех размыто, будто мне этого видеть нельзя. Хотя почему будто? - Се... – вздрагивает Лу, протягивая руку к юноше-Ветру. Мгновение – и я вижу его лицо. И погружаюсь в блаженное забытье, где фоном журчит: /найди-спаси-верни-помоги.../ *** Меня часто отправляли к бабушке, которая жила в милом и очень уютном пригороднем особнячке. Там всегда пахло булочками с яблокамм и корицей, уютом и домом. Я очень любил к ней ездить. А по соседству жила семья О. Господина О я видел всего однажды (он всегда был занят своим бизнесом), но его жена и сын были частыми гостями у ба. Сехун (так звали мальчика), был мальчиком… сложным. Он практически не разговаривал, не улыбался, вообще почти не показывал эмоций. Донсен мог часами сидеть, уставившись в никуда, а потом выдать, что, мол, на острове Чеджу сейчас отдыхает любимый певец моей бабули. Или что скоро будет циклон. Бабушка прислушивалась к соседскому парнишке и бранила тех детей, которые над маленьким О насмехались. Я не понимал почему ребятня так настроена против Сехуна, я тоже любил донсена – его невозможно было не любить. Лицо Се было практически постоянно хмурым, будто он потерял любимую игрушку и никак не может ее найти. Я однажды спросил Сехуна об этом: - Я ищу, - сказал десятилетний мальчик и снова устремил взгляд темных глаз в небо. Года три назад на семью Сехуна напали – из-за денег, очевидно. Я не знал подробностей, но дело было темное, очень темное. Бабушка только отшатывалась и бормотала что-то себе под нос, когда ее спрашивали о бывших соседях. А год назад, собираясь в пансионат на Чеджу, сунула мне адрес и велела: - Не бросай его, Чунмён-а. Навещай, не оставляй одного. Так я узнал, что тихий и спокойный О Сехун находится в больнице для психически больных, под постоянным полицейским конвоем. В голове это не укладывалось! Как, что, почему?.. - Этот пацаненок – псих. Он голыми руками убил преступников, - сказал мне офицер. Я думал – лгут, выгораживают кого-то за счет несовершеннолетнего тихого мальчишки. Думал – что нашли козла отпущения. Фигура Сехуна в смирительной рубашке преследовала меня в кошмарах долго. Как, ну как мог пятнадцатилетний мальчик убить двоих здоровых амбалов? . Теперь я знаю. Он их разорвал своим неистовым Ветром.