Венецианская ночь

Венеция была для Леонардо особенным городом. Она потрясала его своей красотой и невероятными пейзажами, приятным шумом волн и приветливыми людьми. Он любил свою мастерскую здесь, в которой можно было спокойно работать и не быть никем побеспокоенным. Его мастерская была для него тихим уголком посреди безудержного шумного моря людей, звуков и повседневных проблем. И, пожалуй, лишь ему одному ведомо, как сильно он эту же мастерскую ненавидел. Она отгораживала его от всего мира, и настроение от этого ужасно портилось. За пределами этой мастерской звучали громкие барабаны, радостные ритмы уличных музыкантов, чужой смех и радостные восклики. Карнавал в Венеции тоже был прекрасен, но не для Леонардо. Потому что он сидел в своём убежище, в то время как все вокруг веселились. Не было ни вдохновения, ни желания выйти в толпу. Потому что художнику было прекрасно известно, что скопления людей - именно то самое место, где чувствуешь себя ужасно одиноким. И сейчас это одиночество накрыло да Винчи с головой, заставляя уныло вздыхать, вороша дыханием лёгкие страницы чертежей и скопившуюся на рабочем столе пыль. - Надо дорисовать это, - сообщил сам себе художник, потерев пальцами уставшие от полумрака глаза и вновь уставившись на бумаги. Мелодии проникали даже через плотно закрытое окно и мешали работать, заставляя художника недовольно поджать губы. И именно в тот момент, когда он подумал, что ничего ужаснее, чем сидеть в одиночестве во время праздника, быть не может, раздался негромкий стук. Поначалу изобретатель даже не обратил на него внимания, но стук повторился ещё раз и ещё, став чуть громче. Мужчина поднялся со стула, пытаясь определить источник звука. Поиски привели его к закрытому окну, возле которого он застыл в нерешительности. Пока он раздумывал, стоит ли открывать его и узнавать причину звука, снова раздался настойчивый стук. Коротко вздохнув, Леонардо подцепил пальцами задвижку и распахнул окно. - Buonasera, caro artista. Annoiato? У окна, прислонившись к стене дома, стоял Эцио. Лицо его скрывала карнавальная маска, а на голове был капюшон, но Леонардо нетрудно было узнать его. Чужой насмешливый изгиб губ с перечёркивающим его шрамом был до боли знаком, как и пальцы, сжимающие розу и протягивающие её художнику. Этот приёмчик Эцио был явно направлен на дам, но, видит Бог, на да Винчи он тоже вполне действовал. - Трудно придумать более странные способы появления, дорогой друг, чем твои, - художник издал смешок, принял цветок, а после распахнул окно шире, давая ассасину возможность бесшумно проскользнуть в комнату. - Но тебе ведь нравится, не правда ли? - Аудиторе растянул губы в улыбке и прильнул ближе, притягивая к себе художника и коротко целуя его, - пойдём со мной, mio amore. Разве это не преступление - сидеть в своей серой мастерской в то время, как вокруг карнавал? - Но я ещё не закончил чертежи, - забормотал Леонардо, сиротливо оглядываясь на недоделанную работу. Хотя в этот момент, заглядывая в почти чёрные глаза Эцио, художник признался себе, что пошёл бы за ним в любой момент хоть до края света. Чертежи уже казались неважными, как и всё вокруг, кроме улыбающегося молодого ассасина и музыки, льющейся из окна. - К дьяволу чертежи. Да Винчи лишь успел покорно вздохнуть и прихватить маску, как его увели прочь. Уставший от работы Леонардо словно переродился, он отбросил все свои заботы, отдаваясь громкой музыке, неудержимым танцам, смеху и крепким рукам совсем рядом. Эта венецианская карнавальная ночь была полна развлечений, счастья, сладкого вина, таких же сладких поцелуев Аудиторе и приятного жара, растекающегося по телу от чужих прикосновений. Карнавал позволял быть самим собой и одновременно никем, он позволял делать что угодно в толпе, он позволял открыть свои чувства, преподнести их такими, какими они рвались из груди. И Леонардо был невероятно счастлив, глядя на улыбающегося Эцио. Венеция была для Леонардо особенным городом.