You raped my heart

— Да, я понял. Дверь захлопывается за ним с гулом. Дерево едва дрожит, а пальцы Эрика тянутся к карману в джинсах, нащупывают пачку сигарет. Он поворачивает голову и смотрит в конец коридора. Вдалеке белеет пятно. Свет. Там — выход. Пройти каких-то пару метров и можно будет выйти на улицу и покурить. Но мужчине впадлу это делать. Откровенно и нагло. Он разворачивается в другую сторону, достает слегка измятую пачку, откидывает картон, обхватывает пальцами фильтр сигареты и вставляет его в рот, зажимая между зубов. Хлопает себя по карманам, ищет зажигалку и достает ее. — Эрик, не кури здесь! — Твою мать, — цедит мужчина сквозь зубы и убирает изо рта сигарету. И где здесь эта чертова камера, дающая Максу полный обзор всего происходящего в коридоре? Хорошо, что он не додумался распихать эти камеры по всей Яме, а то бы житья никакого не было. — Окей, босс! — Отзывается Эрик и все же разворачивается в другую сторону. Курить хочется страшно, так, что в горле что-то скребет от острой жажды никотина. Иногда мужчине кажется, что его легкие полнятся пеплом, что он весь пропах, провонял запахом сигарет. Но ему плевать. Впрочем, как всегда. Макс снова увещевал, говорил о том, что Эрик должен делать, а что не должен. Мужчина скрипел зубами, но слушал. Макс — единственный, кого Эрик послушает. Единственный, кто понимает Эрика хоть немного, хоть сколько-то. Отсюда и взаимное уважение. Особенно, со стороны Эрика. С такими мыслями он доходит до полоски света, толкает дверь, но та не поддается. Эрик сжимает губы в одну тонкую линию. Толкает еще, наваливается всем плечом, но железо глухо и безмолвно. Стоит, скалится, выпроваживает. — Да вы, блять, издеваетесь, — рычит себе под нос мужчина и разворачивается. Дверь заперта. Он огибает угол, идет по прямой, потом сворачивает в коридор, идущий мимо тренировочного зала и ведущий к центральному выходу из Ямы. Чтобы уж наверняка. По дороге все же вставляет в зубы сигарету и снова роется по карманам в поисках зажигалки. Сейчас уже вечер. Причем достаточно поздний. Разговор с Максом затянулся. Но так бывает часто. Старшему лидеру нравится разглагольствовать обо всем и ни о чем. У него особая манера разговора с Эриком. Он начинает откуда-то издалека, так пространно, словно тянет песнь, заунывный древний напев. Смотрит в потолок или на стены, изредка переводя взгляд на собеседника, вращается в своем кресле и медленно говорит. Тихо, вкрадчиво, но так доходчиво и ясно. На собраниях лидеров он говорит гораздо быстрее и по делу. Но Эрик знает, где именно настоящий Макс, а где маска, которую призваны носить все, кто хоть как-то относится к правлению или политике. Из всех Бесстрашных в этой сраной грязи больше всего погряз именно Макс. — Да вашу мать! — Эрик ругается громко и зычно. Стены и потолок тусклого коридора отражают его низкий, глубокий голос, сейчас такой раздраженный, практически злой. Мужчина часто бывает таким. Но сегодня мелкие неприятности бьют все рекорды. Эрику приходится схватиться пальцами за стену, чтобы не упасть. Он чуть не поскользнулся. Собственная неуклюжесть крайне его злит. Но проблема в том, что под ногами что-то валяется, а электрические лампочки в этом помещении светят крайне херово. Мужчина со злостью пинает предмет, который со скулящим звоном отлетает к соседней стене, бьется о нее и замирает там. Что-то блестящее и совсем небольшое. Эрик поднимает с пола сигарету, выпавшую у него изо рта, и собирается идти дальше. Но металлический отблеск привлекает его внимание. Повинуясь порыву, идущему из глубины души, из самого сердца, мутному и неясному, мужчина делает пару шагов в ту сторону, приседает на корточки и берет в руки медальон, изображающий символ фракции огня на тонкой цепочке с аккуратными звеньями. Он проводит по нему большим пальцем, смотрит внимательно и тут понимает, что это именно та безделушка, которую вытащила из озерной воды девчонка. Эрик выпрямляется. Думать о Кристине, допускать хоть малейшее ее присутствие в своих мыслях ему совсем не хочется. На девчонку он до сих пор страшно зол. Это же надо было так его обломать. Завести, заставить захотеть себя и оказаться девственницей. Вот же сучка. Когда мужчина думает о ней, у него начинают скрипеть зубы и непроизвольно сжиматься кулаки. И вот сейчас круглый медальон врезается в его ладонь, оставляя на коже свой отпечаток. Мужчина снова смотрит на украшение. Разве такие вещи просто так падают, теряются? Он проводит пальцами по цепочке и видит, что она разорвана. Маленькие серебряные звенья порвались, разъединились. Одно из них так сильно искажено, словно его резко и рьяно потянули. Эрик хмурится. Здесь что-то не так. Он чувствует это. Сложно объяснить эти ощущения рационально, логически, но он просто понимает, что это неспроста. Замирает в коридоре, вертит головой. Ничего. К черту. Он сует медальон в карман куртки, чтобы при случае отдать его девчонке и как следует отчитать ее. Нельзя терять такие вещи. Эрик делает шаг дальше по коридору, и тут его слух режет тонкий, острый, тихий всхлип. Он хмурит брови и снова поворачивается корпусом. Замирает и вслушивается. Тишина в коридоре вдруг резко становится такой ощутимой, такой болезненной, давящей, практически удушающей. Мужчина едва поворачивает голову, стараясь уловить еще хоть звук. И вот тихий, болезненный всхлип повторяется. Нет, тебе не послышалось. Эрик разворачивается полностью, попутно засовывая многострадальную сигарету в карман. Курить почему-то резко расхотелось. Этот звук, идущий из-за одной из соседних дверей, отчего-то кажется страшным и жутким. Так воют мертвецы или приведения. Сломанные и разбитые. Мужчина делает шаг, потом еще один. Тихо, медленно, крадучись. Словно большая и ловкая кошка, вышедшая на охоту. И Эрик ощущает себя так — хищником, охотящимся за неведомой добычей. Вот звук снова повторяется. Тихо-тихо, тонко-тонко, так жалобно, что кусачие мурашки впиваются в шею мужчины. Звук громче. И Эрик застывает перед дверью. Тишина. Ничего. А потом снова. Тихо. Тонко. Рвано. Надрывно. Скуляще. До рези по коже. И Эрик резко распахивает дверь. Сначала ему думается, что здесь что-то не то, что он спит или что-то попутал. Лоханулся. Но сознание его кристально ясное, чистое, как небо над Чикаго. А поломанное, разбитое тело перед ним вполне реально. Девчонка сидит, скрючившись на столе. Ноги ее обнажены. На смуглой коже кое-где виднеется кровь. Он видит ошметки ткани на полу. Кристина сложилась. Ее голова упирается в острые колени, ее чуть потряхивает, а эти дикие, воющие звуки исторгает ее горло. Длинные черные волосы прикрывают коленные косточки, но Эрику кажется, что он видит на них, обтянутых кожей, кровоподтеки и фиолетовые синяки. Джинсы и черный клочок материи — плавки, понимает он, — валяются рядом с кривыми ножками деревянного стола. Ее руки обхватывают склоненную голову, и он видит яркие синяки на тонких запястьях. Ему не надо видеть ее всю, чтобы понять, что девчонка практически обнажена. Он стоит и просто смотрит, осознавая, что первый раз в жизни не знает, что делать. Ярость рождается в нем злющим зверем. Встает на лапы, отряхивается, щерится, топорща шерсть и скаля клыки. Эрик смотрит на Кристину и понимает, что лютое черное чувство топит его сознание. Такое злое, такое отвратительное. Он сатанеет с каждой секундой. Глаза его темнеют, полыхают страшным огнем. И Эрик сардонически кривит губы. Не нужно быть большим умником, чтобы понять, что здесь произошло. Кристину кто-то изнасиловал. Мужчина заходит в комнату и закрывает дверь. Громче, чем хотел, но в теле его клокочут эмоции, и контролировать их все труднее и труднее. Он страшно зол. Девчонка вздрагивает всем телом. Ее хрупкие плечи начинают трястись сильнее. Она с трудом отрывает голову от колен и поднимает к нему лицо. Эрик видит, как оно опухло, раскраснелось, как соленые дорожки слез расчертили ее кожу, струясь ветвями. У нее мелко дрожат губы и пальцы. И в глазах рождается страх. Кристина его боится. Эрик продолжает стоять и смотреть на нее. Обескураженный, борющийся с яростью в себе. Яростью за нее. Это сбивает его с толку еще больше. Необходимо оттаять, необходимо что-то сделать. Просто перестать смотреть так на нее, изучать ее цветное тело, покрытое разнообразными, страшными, болезненными рисунками. У нее большой синяк на щеке. Кулаки Эрика сжимаются. Кто это мог сделать? — Доигралась, — наконец, произносит он. — Дура. — Цедит он сквозь зубы. И голос его скрипуч, осуждающ. Кристина на столе сжимается как от удара. И он качает головой. Стягивает со своих плеч куртку и бросает ей. — Надевай. — Как тогда, в зале. Странно, что он это помнит. Странно, что это помнит она. Зато теперь оба понимают, что значит ощущение дежа вю. Кожанка застревает в ее пальцах. Ломаных, дрожащих, трясущихся. Кристина сжимает ткань еще сильнее, но ничего не делает. Лишь снова упирается лбом в колени и начинает монотонно раскачиваться. Как китайский болванчик. Бездумно и страшно. У нее шок. Эта мысль доходит до сознания Эрика, и он сцепляет зубы. Подходит к ней, отчего девчонка вцепляется в его куртку так, что белеют костяшки пальцев. Она тебя боится. Мужчина выдергивает свою куртку из ее хлипкой хватки и набрасывает ей на плечи. Ткань скрывает синяки и разорванную майку. Девушка замирает, а потом перехватывает полы кожанки своими тонкими пальцами. Кажется, она благодарна. Но глаз на Эрика не поднимает. То ли боится, то ли стыдится, то ли все сразу. Он упирается своими ладонями в стол по обе стороны от нее. Девушка начинает чаще дышать. Страшно. Ей страшно. Эрик смотрит на ее склоненную голову и думает о том, что он здесь делает и почему такая ярость ест все его нутро. И каким только чудом он ее еще контролирует? — Кристина, — застывает, замирает, боится шелохнуться. — Не бойся, — и голос его звучит практически ласково. — Я помогу. — Эрику кажется, что он ударился обо что-то головой. Он никогда не хотел ей помогать. Все, что девчонка вызывала в нем — это вязкое, тягучее раздражение. Не более. Своим видом, манерой общения, вечным желанием во все совать свой нос. Теперь доигралась. Потом родилось еще желание, простая похоть. Но он бы никогда не стал делать того, что делает сейчас. И никак не мог объяснить себе это странное рвение помочь ей и расквасить рожу того, кто сделал с ней такое. Потому что это было слишком жестоко даже для самого Эрика. — Вот поэтому я и ненавижу женщин, — бормочет он себе под нос, поднимая с пола ее джинсы. — Надеть сама сможешь? — Ненавидишь? — Голос у нее ломаный, жутко хриплый, тихий и невероятно тонкий. Говорить ей трудно, потому что горло распухло от сильных рыданий. — Да, Кристина, — говорит он. — Я ненавижу женщин, потому что вы — слабые, беспомощные и бесполезные создания. А я презираю любую слабость. — Но тон его звучит не зло, скорее обыденно и повседневно. — Одевайся. — И бросает ей джинсы. Она ловит их пальцами и снова замирает. — Я ведь хотела, чтобы это был ты… — Шепчет она, и Эрик застывает. — Я думала о том, что было пару дней назад на празднике… Тогда… — Ее голос срывается, и вот она снова начинает рыдать. Громко, страшно, удущающе. Скулит и воет, снова согнувшись пополам. Эрик смотрит на нее во все глаза, ощущая, как внутри что-то шевелится. Такое страшное, темное, мрачное. — Кто это сделал? — Он хватает ее за плечи, заставляя посмотреть на себя, встряхивает. Ее голова откидывается назад, болтается на шее как на тонкой веревке, а по щекам текут слезы. – Кто, Кристина? — Эрик давит на нее, снова встряхивает. — Ты же была девственницей, верно? — И ответом ему громкие и страшные всхлипы, завывания, рождающиеся в ее глотке. Раз за разом. – Кто, мать твою?! — Он уже орет, но девушка не отвечает. Лишь мотает головой и плачет. Такая разбитая и поломанная. Эрик с рычанием отпускает ее плечи и отходит на пару шагов, глубоко дыша. Ярость внутри бьется о грудную клетку, сильно, резко, давит и распирает. Мужчина стоит, сжимая и разжимая кулаки, ощущая, как утробно рычит злость, как клокочет ненависть. Эти чувства рвутся наружу, продираются сквозь кожные покровы, вздуваются жилами на шее и руках. И Эрик не выдерживает. Разворачивается и со всего маху впечатывает кулак в стену. Слышится хруст. Мужчина заносит руку еще раз и снова бьет. До боли и ссадин на костяшках. — Сука, — выплевывает он. — Кто это сделал? — Он поворачивает голову к Кристине, рыдающей уже чуть тише, но все также сильно. Впивается в нее глазами, но девушка не отвечает. Молчит, скулит, комкая пальцами джинсовую ткань. — Кристина, — в его голосе угроза, а она снова мотает головой. Он подходит к ней в два широких шага и снова заставляет посмотреть на себя. Ее зеленые глаза застилает водяная пелена. В уголках глаз скопились слезы. Они текут по щекам. Девушка жмурится, шмыгает носом. Ее лицо опухает еще больше. — Девочка, — как можно мягче, — скажи мне. — Молчит. Лишь давится слезами. — Да твою мать! — Он орет так, что Кристина вздрагивает всем телом. Эрик качает головой и собирается отстраниться, как тонкие пальцы впиваются в его предплечья. Маленькие, аккуратные ладони обхватывают, скользят по коже, разукрашенной черными татуировками, ногти цепляются за вздутые вены. Мужчина замирает, смотря на нее. Однажды, он уже видел разбитую, раздавленную женщину. Тогда ему было всего шесть. Но эти картины преследуют его по сей день. Сейчас Кристина напоминает ему женщину, которая его воспитала. — П…Пожалуйста… Не спрашивай… — Она всхлипывает. — Дура, — беззлобно шепчет он. — Просто постой так… Эта просьба обескураживает Эрика. И он стоит, напряженный и разозленный, с гулко бьющимся в груди сердцем и черной, отвратительной яростью под кожей. Девушка перед ним шумно дышит, силясь успокоиться. Она втягивает воздух носом, а выпускает на свободу ртом. Вдох за вдохом. Ее пальцы сильнее сжимают его предплечья. Будто эта девчонка впитывает его близость. Цедит сквозь толчки воздуха в грудной клетке. Мужчине становится неловко, но он, черт знает почему, терпит. Дает ей прикасаться к себе, чувствовать тепло его тела, силу рук. Вот Кристина вдыхает последний раз и отпускает его, больше не касаясь своей кожей его кожи. — Я сейчас надену джинсы, — шепчет она. Он отходит, отворачивается, не смотря на то, как девчонка своими ломаными пальцами и разбитыми руками натягивает ткань на цветущие синяками и кровоподтеками ноги, как материя скрывает разбитые коленки. Он оборачивается лишь тогда, когда Кристина воюет с пуговицей. Вот она ловит ее пальцами, пытается продеть в петлю, но фаланги так трясутся, что пуговица соскакивает. И так раз за разом. Эрик видит, что на глаза девчонки снова набегает влага, что та шумно дышит. Если она начнет снова рыдать, то он тут разнесет что-нибудь к чертовой матери. — Дай сюда, — цедит он, делая к ней шаг, резко убирая ее руки и своими пальцами продевая пуговицу в петлю. — Неумеха. — Она лишь снова шмыгает носом и делает шаг к двери. Но ноги Кристину не слушаются, меж бедер жутко саднит. Так болезненно, так колюще, что она еле доходит до двери. Эрик смотрит на эту картину с очевидным скепсисом, пляшущим по радужке. Фыркает, закатывает глаза, а потом подходит к девчонке и легко подхватывает ее на руки. Кристина словно перышко, словно истончилась и иссушилась за несколько часов. Он чувствует, как хрупкое тело в его руках напрягается, как она прижимает к себе локти и сжимает кулаки, как отворачивает голову куда-то в сторону. Но его дыхание шевелит ей волосы, и мужчина легко впечатывает девушку в свою грудь. Одна его ладонь покоится на ее талии, другая — под коленками. Он чуть ли не физически ощущает, как Кристина смущается, робеет, практически боится. Эрик делает шаг и берется за ручку двери, как его останавливается голос: — Кроссовки. — Что? — Отвечает грубее, чем хотел. — Кроссовки надо забрать. Я не хочу, чтобы их кто-то нашел и надумал много лишнего. — Потом заберу. — Нет, сейчас. Дерзит. Настаивает на своем. Значит, не весь дух из нее выбили. Эрик ухмыляется и ставит ее на пол, наклоняется за обувью, сует ее Кристине в руки, а потом снова поднимает девушку в воздух. Та прижимает к себе кроссовки вместе с локтями и смотрит на стены. Только не на Эрика. Его эта ситуация забавляет. Нести ее совсем не тяжело. Она слишком легкая. Он минует пустые коридоры со своей ношей, заворачивает за угол и начинает подниматься по незнакомой лестнице. Кристина вертит головой. — Куда ты меня несешь? — Смотрю, заговорила, — ухмыляется он и толкает ногой одну из дверей, ногой же захлопывает, а потом сажает девушку на кровать. Кристина впивается пальцами в покрывало и озирается. Комната обставлена аскетично. Обои, потолок и линолеум — все черное. Черная мебель. Даже покрывало черное. Она видит зеркало напротив во всю стену. Это шкаф-купе соображает девушка. В нем отражается забитое, худое и бледное создание. Кристине страшно смотреть на саму себя. Он переводит взгляд в сторону и натыкается на гантели. Стоит тумбочка со сваленными косо и криво книгами. Стол с разбросанными на нем бумагами. Это комната Эрика. Только такая безучастная, обезличенная. Кристине кажется, что личные комнаты не должны быть такими. Но она под стать своему владельцу — темная. — Каждый лидер имеет свою комнату, — говорит он, а она слышит звук воды. – Пей, — подходит, протягивает ей стакан. — И больше не реви. Меня это бесит. Уяснила? — Она берет стакан и кивает головой, делает глоток, ощущая, как распухшей гортани становится чуть легче. — Можешь спать здесь, — говорит он, садясь на стул и широко расставляя ноги. — По… — Я могу отнести тебя в твою спальню, но вопросов ты не избежишь, — перебивает он ее. — Ты этого хочешь? Она мотает головой. — Вот и славно. — Он замолкает на мгновение, проводит пальцами по своим выпуклым венам на запястье и затем смотрит на нее. — А теперь скажи мне, кто это сделал. — Эрик… — Живо, — рычит он, — иначе я заставлю тебя это сделать. Кристина поспешно облизывает губы, сжимает обеими руками стакан с водой, смотрит на прозрачную жидкость в нем, на то, как она начинает дрожать. Это ее руки мелко трясутся. Девушка делает еще один глоток, кусает нижнюю губу, часто моргает. — Ну? Она закрывает глаза, а потом все же произносит. Слова даются ей с таким трудом, словно застревают в глотке. Девушка старается не думать. Просто говорить. Это ведь имя. Всего лишь имя. Это не материализует насильника здесь, ничего с ней не сделает. — Эдвард, — еле слышно выдыхает она. Эрик сидит еще несколько секунд, изучая свои руки, потом резко вскакивает на ноги и хлопает дверью. Кристина слышит поворот ключа. Эрик запер ее здесь. Девушка сидит на его кровати, в его куртке, полностью пропитанная им и его запахом, странной атмосферой этого места. И впервые в ее голову закрадывается осознание. Эрик помог ей. Почему?