You raped my heart

Он до сих пор чувствует изгибы ее тела, прижатого к каменной стене. Кость бедра у девчонки острая, режущая, кость плеча колкая, а тело маленькое и хрупкое. В его ноздрях до сих пор витает отголосок ее запаха: человеческого пота, страха и чего-то еще, принадлежащего лишь самой Кристине. Эрик морщится. Ну эту девку на хуй. Вот так грубо, матерно и беспардонно. Потому что мужчина зол, потому что вены на его шее угрожающе вздыбились, потому что пальцы его подрагивают, а костяшки так знакомо зудят. Ему хочется разнести что-нибудь, к чертовой матери, не оставить камня на камне. Потому что операция провалилась, потому что одного из афракционеров подстрелили, потому что Питер вел себя как идиот всю обратную дорогу, подначивая бледную и напуганную Кристину. — Захлопнулся! — Эрик так рявкает на Хэйеса, что последний чуть не запинается ботинком о камень. Один из бывших лидеров Бесстрашия же думает о том, что его окружают одни имбецилы. Девчонка его сторонится, словно он ее может ужалить, отравить своим ядом. Правильно. Пусть эта дохлая сука трясется за свои кости, а то ведь он ненароком разорвет ее. Эрик не говорит с Кристиной. Для ее же безопасности. Тупая, такая тупая. Не умеешь — не берись, не умеешь — не мешайся. Он не думал, что ее сломанные кости настолько вскрыли, вспороли безволие в ее душе. Девчонка. Женщина. Все они такие. И мужчина убеждается в этом раз за разом. По возвращению в лагерь афракционеров, Эрик тут же оказывается в отведенной ему комнате. Он по-прежнему лидер, у него по-прежнему есть привилегии. И это четырехугольное помещение к ним относится. Комната простая, практически аскетичная, чем-то напоминает ему собственную комнату в Яме, сгоревшую, превратившуюся в пепел, в каменные останки. В душе мужчины шевелятся какие-то доселе незнакомые, чуждые для него чувства. Ему действительно жаль, что родная фракция разрушена, что все повернулось так, что ему приходится делать то, что он делает. Эрик знает, что черен, знает, что эмоции за его грудиной бьются так люто, что могут прорвать грудную клетку, знает, что кулаки его словно свинец — могут превратить в кровавое месиво чужое лицо, знает, что нельзя ему перечить, говорить с ним не по делу, просто трогать. Он дик и неприручен. Зверье. О да, его научили этому. Повторяли эти слова раз за разом, тыкая носом в багряные, густые сгустки крови на гладком линолеуме. А шестилетний мальчик рыдал. Я вырос зверьем. Ты рад? И вот сейчас Эрик не знает отчего зол больше. То ли от собственной неудачи, то ли от слов Тори Ву. Четыре, несравненный, чертовый Четыре вернулся с победной улыбкой на лице. Его девица тут же бросилась к нему на шею. Ее тонкие руки застыли на плечах Итона, и Эрик скривил губы. Миндальничают на людях. Совсем стыд потеряли. Он отвернул голову, чтобы увидеть склоненный подбородок Кристины и Юрайя Педрада рядом с ней. Они говорили, а Эрик смотрел. Следил за движениями девчонки, чуть ли не физически ощущал, как Юрай улыбается ей. И это его злило. Глухо и беспричинно. В тебе слишком много боли. Так когда-то сказал ему Макс, растягиваясь в таком знакомом черном кожаном кресле, стоящим в его кабинете в Яме. Только вот Ямы нет, нет и кресла. Но Эрик согласен. Он понимает, как жил, что делал, как его воспитывали и что это принесло. Его ли это был выбор? Хороший вопрос. Это просто все хрень. Тупая, непроходимая хрень, такие дебри, что дышать тяжело, и грудь спирает, воздух застревает в горле и не протолкнуть его через глотку. Совсем херово. Четыре хлопали по плечу, кричали, его мамаша улыбалась, стоя на своем железном балконе и вцепившись тощими пальцами в перила. Еще одна сука. Сродни Мэттьюс. Будто Эрик не видит и не знает. Бабы хотят власти. Это смешно, ей-богу. Женщины слабы, безвольны, глупы. Он знает. Он видел. Пусть Джонсон играется покуда может, а потом все изменится. Эрик отчего-то улыбается. Ну хоть одна хорошая мысль за целый день, принесший сплошные разочарования. И еще слова Тори Ву. Такие простые, брошенные совершенно невзначай, но сознание мужчины не хочет их отпускать. Он зацепился за них. Они горят в его мозгу, бьют и точат подкорку, злят его. И такая волна злобы, агрессии черной патокой поднимается откуда-то изнутри, из самых глубин души. И Эрика накрывает. — Кристина целовала Юрая, — говорит ему Тори Ву, прислонившись плечом к косяку в его комнате. Стоит с черными волосами по плечам и едва темнеющей кожей в свете электрической лампочки. — Подумай об этом, — добавляет женщина, разворачивается и уходит. А Эрик продолжает сидеть на кровати и тупо пялится на свои раскрытые ладони. Он не помнит, чем разозлил Тори, что сказал или сделал такое, что ее рот открылся, губы разомкнулись, и эти убийственные звуки вылетели наружу. Ву умна. Она поняла, на какие кнопки стоит жать, поняла, где лежит камень преткновения самого Эрика. Он и сам до конца это еще не осознает, борется, противится, но эмоции едят его душу. Кристина. Целовала. Юрая. Вот же сука. Просто блядь. Двуличная пизда. Прикидывается хрупкой, слабой девчонкой, когда ей выгодно, плачет и скулит, когда нужна помощь, а на самом деле какова. Женщинам нельзя доверять, нельзя на них надеяться, нельзя думать, что они не обманут, нельзя считать, что они чисты. Эрик видит Кристину насквозь. За этим хорошеньким личиком скрывается утлая душонка. И он хочет вытрясти ее из нее. Сейчас уже одиннадцать вечера. Люди отправляются спать. В большом спальном зале гаснет свет лампочек, но Эрику хватает одного брошенного взгляда, чтобы понять, что Кристины там нет. Он найдет ее. Обязательно. И выскажет все, что думает. Она узнает о себе всю правду. А потом он оттрахает ее как следует. Суки иного не заслуживают. Ломаные, слабые, валяющие на своем языке столько лжи. Он ведь хочет ее до сих пор. И теперь жалеет, что не сделал то, что хотел, на Празднике Пяти Фракций. У Эрика даже закрадывается мысль о том, что девка соврала о своей невинности. Хотя он вспоминает ее искаженное гримасой боли и рыданий лицо в той комнате на том чертовом деревянном столе и все же верит, что здесь она не лгала. — Где она? — Эрик так резко хватает Трис за руку, что та морщится. Поднимает на него глаза, пытается выдернуть свое запястье из его стальной хватки. – Где. Она? — Четко, по слогам произносит мужчина, продолжая сверлить Приор стальным взглядом. — Кто? — Эрику кажется, что ее голосок словно писк. — Не прикидывайся дурой, Стифф. — А ты отпусти ее. — Мать вашу! Какие люди, — Эрик поворачивает голову и натыкается глазами на Четыре. – Что, Итон, мамочка погулять отпустила? — Отпусти ее, — цедит сквозь зубы Тобиас Итон, и Эрик разжимает пальцы на запястье Трис. На коже девушки остаются следы. Она нервно смотрит на обоих мужчин и делает шаг назад. — Где девка? — Эрик поворачивает к Приор голову. — Говори же. — Катись-ка ты отсюда, — Четыре делает шаг вперед, задвигая за свою спину Трис. Девушка сцепляет свои пальцы с его и шумно дышит. Она не хочет драки, но глаза Четыре и Эрика такие темные, мрачные, горящие лютым огнем. Оба злы. Над обоими властвуют эмоции. — А то что, Итон? Мамочке пожалуешься? Раздается фырканье и тихий смех — за этой сценой наблюдают уже несколько человек. Питер Хэйес улыбается так гаденько, привалившись к стене и вертя в руках нож. Ему забавно. Имбецил. Так думает Эрик. Отчего-то его все кругом раздражают и нервируют. — Нет, Эрик. Просто катись отсюда. Драка. Все к этому ведет. И сам Эрик это чувствует. Расквасить рожу Четыре? Выместить всю злость на нем? И снова эта девка выйдет сухой из воды? Нет. Так дело не пойдет. Эти бьющие злым, черным ключом эмоции предназначены ей. Это она не может стрелять, это она совершает глупости, это она врет и прикидывается невинной овечкой. Сегодня он сдернет с нее маску. Слой за слоем обнажит ее продажную суть. — Иди на хер, — цедит сквозь зубы мужчина, разворачивается на пятках и покидает общую спальню. Трис Приор за спиной Четыре носом глубоко втягивает воздух, так, что грудь ее начинает распирать от молекул кислорода. Питер Хэйес смотрит на эту картину, отрывается от стены и открывает рот. — Скажешь хоть слово, выбью тебе зубы, — произносит Четыре, кося на парня глаза. Питер презрительно кривит губы и ничего не говорит. — Что ему надо от Кристины? — Шепчет Трис, когда Тобиас разворачивается к ней лицом, берет ее запястье с красными следами и мягко целует опухшую кожу. Его девочка улыбается. — Как думаешь? — Уж точно ничего хорошего. Если бы Эрик слышал слова Четыре, то всенепременно с ними бы согласился. Девчонку не ждет ничего хорошего. Девчонка сломается и не выдержит. Он бы хотел это увидеть, хотел бы самолично раздавить. Наступить на ее тонкое горло и давить, давить, давить тяжелым ботинком, пока у нее не полопаются сосуды, не посинеет лицо, не раздастся хруст хребта. Она заслужила. Эрик знает. Бесполезная дрянь с вонючей дыркой между ног. Мужчина чувствует, как эмоции бьются под его кожей, будят лютую злость, неуправляемую агрессию. Ты был бы доволен, да, Фрэнк? Я стал монстром, которого ты жаждал воспитать. Лучшее твое творение. Дверь с силой хлопает о грязный кафель. Душевые у афракционеров не вызывают доверия: обитая кафельная плитка с разводами грязи, заржавевшая сантехника, чьи-то тонкие волоски, забившиеся в сливное отверстие, мутное стекло. На это место сейчас похожа жизнь всех тех, кто сохранил веру в истинное Бесстрашие. Какие же мудаки. Эрик открывает кран, брызгает себе на лицо, силясь унять эмоции. Если он найдет Кристину в таком состоянии, то ничего хорошего из этого не выйдет. Не то, чтобы ему было жаль девчонку. Но все же живой ее оставить стоит. Даже такие бесполезные пизды могут на что-то сгодиться. В конце концов, она пришла из Искренности. И знает свою фракцию. Тому же Питеру Эрик не доверяет. Хотя кто вообще здесь доверят Питеру Хэйесу? Мужчина закручивает кран и поднимает голову. Взгляд его серых глаз встречается с чужим взглядом. Зеленые, широко распахнутые глаза смотрят на него в немом испуге, несколько недоверчиво и опасливо. Кристина так и застыла в душевой кабинке, обнаженная. Ее рука, тянущаяся за полотенцем, замерла в воздухе. Попалась, девочка. Эрик медленно, несколько вальяжно разворачивается. Его взгляд сканирует ее фигуру. Невысокая, хрупкая, тонкая. Синяки еще до конца не сошли, но стали уже практически не заметны на ее смуглой коже. Волосы ее все мокрые, на теле застыли капли воды. Соски так призывно торчат, а сами грудки маленькие, отлично поместятся в его ладонь. Поросль меж ног черная, густая. И темные пятна татуировок тенями застыли на ее теле. А она все стоит, смотрит на него своими огромными глазищами, подбирается и вот-вот кинется наутек. — Не уйдешь, — произносит мужчина. — Эрик… — История повторяется, не правда ли? — Он улыбается, но его улыбка похожа на оскал. — Кто ты такая, а, девка? — Шаг к ней, Кристина делает шаг назад. — Эрик… — Кто тебе дал право мне лгать? Вести себя так? Все же думаешь дыркой между своих ног? Может мне стоит проверить, насколько она у тебя широкая и глубокая? — Эрик… — В ее голосе плещется страх, такая узнаваемая паника, а он уже так близко. Вот капли воды с душа падают на его черную кожанку. Кристина же упирается обнаженными лопатками в стену. Ей не стыдно за свою наготу, она не думает об этом. Ей с каждым шагом этого человека, с каждым словом, сказанным спокойным, но от этого столь зловещим тоном, становится страшно. — Ты ведь шлюха. Самая натуральная. И я все еще хочу выебать тебя. И вот в этот момент Кристину накрывает паника. Она вкладывает все свои силы в удар руками, в этот толчок, но Эрик словно скала. Он хватает ее за запястья, прижимает ее руки к кафельной стене, распластывая дрожащее тело по холодному камню. Взгляд Кристины страшный, панический. Девочка так напугана, что в душе мужчины что-то шевелится. — Я говорил, что ты тупая и бесполезная? Говорил. Я говорил, что ты — шлюха? Говорил. Меня не обманешь. — А ты мне солгал! — Слова обиды срываются с ее языка. — Соврал насчет всего происходящего. Эрик иронично выгибает бровь, губы его тянут почти что теплую улыбку. Это так забавно. — С чего ты взяла, что я вообще должен тебе что-то говорить? — Повторяет уже как-то сказанные им слова, и нависает над ней, давит пальцами на запястья, до боли. И близость его мощного, напряженного тела становится так ощутима. Кристина хочет возразить, но слова застревают в ее горле, не хотят лезть наружу. И лишь жгучие слезы выступают на глазах, касаются щек. — Эрик, пожалуйста… — Всхлипывает, тонко тянет, опускает подбородок. Страх ее так осязаем, что Эрику колет кожу. Контраст поразителен. Все его грубые слова, колкие замечания, едкие фразы разбиваются о простые прикосновения. Своими жесткими, мозолистыми пальцами он ведет по ее телу аккуратно, почти осторожно. Очерчивает ореол соска, чуть сдавливает тугую горошину, проходит по контуру большого синяка на ребрах. Девочка все дрожит. Эрик же поднимает рукой ее лицо за подбородок и касается своим ртом ее полураскрытых трясущихся губ. Он целует ее глубоко, властно, так, как он умеет. Лишь забирая, ничего не давая взамен. Рука его отпускает ее запястья, и ее кисти оказываются на его плечах. Девчонка отвечает. Шлюха, он же говорил. А Эрик улыбается сквозь поцелуй. Тянет ее нижнюю губу, посасывает, прикусывает, исследует полость ее рта, играет с языком. Она всхлипывает, тонко и слабо. И мужчина не знает, чего в этом всхлипе больше: страха или наслаждения. А потом девчонка все же отталкивает его. Странно, но злость ушла. Осталось лишь самодовольство. Эрик послушно отстраняется. На его лице играет усмешка. А краска стыда покрывает кожу Кристины. — Нет, так не пойдет, — тянет он. — Я хочу, чтобы ты призналась самой себе в том, кто ты такая. Хочу, — он резко дергает ее за руку и подносит небольшую ладонь к своей ширинке, прижимает, чтобы Кристина почувствовала пульсацию его члена сквозь ткань, — чтобы ты осознала, что жаждешь его. — Он больно сжимает ее пальцы, а потом отпускает. — Хочу, чтобы до тебя дошло, что ты можешь пользоваться лишь своей дыркой между ног. Хочу, чтобы ты поняла, что ты — тупая пизда. Ты сама ко мне приползешь, да. Он разворачивается на пятках и уходит, стараясь унять возбуждение, что вместо крови потекло по его венам. А Кристина стоит, привалившись к стене. Ее колотит. Страх и страсть смешались в ней. Панический ужас перед мужчиной, перед тем, что он может сделать с ее телом. И такое ощутимое желание, ударившее под самые ребра. На задворках сознания мелькает мысль об Юрае. Кристина горько кривит губы. Она думала, что этот юноша способен вытравить из нее что-то мутное и ядовитое, принесенное одним Эриком? Баста. Нет этого. Она все еще хочет этого сукина сына, ее все еще тянет к нему. И от осознания того, что он прав, ей становится тошно. Может она действительно шлюха? Тогда пусть Эрик празднует победу. Но она не сдастся. Не придет к нему, не попросит. Выкуси, зверье. Выкуси и подавись. Последующие дни текут как в тумане. Кристина рассеяна, не собрана. Эрика обходит стороной, не подпускает к себе Юрая, который хмурит брови и не понимает, что происходит, не осознает причину ее отдаления и отчуждения. Кристина же нервно кусает губы и говорит лишь с Трис. Она устала. Эрик словно надругался над ней. Не физически, морально. Высосал из нее все силы, душу. Оставил разбитой и потасканной. Этот человек это умеет. Она не понимает, что взбрело в его голову. Она лишь знает, что провинилась на задании. Но Эрик снова говорил о зове плоти, о сексе и о том жаре, что разливается внутри. Она полыхает рядом с ним. Это так пагубно, так неправильно. Кристина больше всего на свете боится, что он поймет и догадается, что все ее нутро жаждет узнать и понять, каково это, когда тебя наполняют до краев по желанию, по нужде. Она может так ярко и живо представить его глубоко внутри, что зуд поднимается с низа ее живота, растекается призывным желанием меж бедер. И Кристина лишь сильнее сводит колени. Она сходит с ума. В тот вечер девушка сидит, поджав ноги, в комнате Четыре вместе с Трис. Тобиас все еще не вернулся от матери. Говорит с ней, обсуждает что-то. Приор не знает деталей или просто не хочет сообщать их своей подруге. Они сидят после тренировки. Несколько взмыленные и уставшие. У Трис болят костяшки, и она постоянно их трет. Кристина же бездумно накручивает локон волос на палец. — Почему ты избегаешь Юрая? Вопрос такой неожиданный, что девушка дергается, выпрямляется и удивленно смотрит на Трис. — Он говорит, что ты стараешься с ним не общаться. Кристина кусает губы. Она не знает, что придумать, как так правильно солгать. Втягивает носом воздух и отчасти признается. — Я боюсь. — Боишься? — В голосе Трис Приор звучит удивление. — Да, он же парень и… — Кристина запинается. Трис же истолковывает это по-своему. — Я тоже боялась, — улыбается так тепло, практически заговорщически. — Но это не так страшно. — Подмигивает. Смуглокожая девушка смотрит на свою подругу и думает о том, что в Трис Приор столько света, тепла, силы. Кристине повезло находиться в сиянии этого человека. Трис действительно лучшая. Девушка опускает голову, а дверь в этот момент открывается. — Привет! — Кристина машет Четыре рукой и встает на ноги, собираясь уходить. — Я пойду, — озвучивает она свою мысль и берет в руки куртку. — Сбегаешь? — Смеется Итон, чувствуя на своей пояснице знакомые, теплые руки. Трис прижимается к молодому человеку и улыбается Кристине. — Я думаю, что вам, ребята, хочется побыть одним, — она подмигивает подруге, отчего та едва краснеет, и очаровательные ямочки прорезают ее щеки, и покидает комнату. Кристина не хочет думать, но мысли прорезают ее сознание, мучают и без того измученный мозг. Она не понимает, что происходит в ее жизни, к чему все ведет. Ямы нет. Она твердит это себе в энный раз. Весь ее мир — ломаное отражение того, что должно быть. Она даже едва завидует Трис. Тому, как та улыбается и смеется, как смотрит на Четыре, а он смотрит на нее. Что-то максималистское, юношеское в душе вопит, кричит о том, что Кристина хочет так же, что она этого заслуживает. Но мир не так просто собрать по осколкам. Она разбита. Разбито и все вокруг нее. Девушка идет по коридору и собирается уже поставить ногу на ступень, как слышит тихий звук. Поворачивает голову. Он доносится из едва раскрытой двери чуть правее лестницы, вереницей серого камня спускающейся вниз. Звук повторяется. Кристина хмурит брови. Это похоже на сдавленный стон, на тихое шипение. И что-то знакомое, тяжелое отдает внизу живота. Кристина облизывает губы и зачем-то делает шаг вперед. Она не знает, чья это комната, но любопытство толкает ее к двери. Вот полоска другого помещения перед ее глазами. И Кристина нервно сглатывает. Развернись и уйди отсюда. Развернись и уйди. Быстро! Но она стоит, ощущая, как вся кровь приливает к низу живота, как зуд своими клыками вцепляется в ее промежность. Ей хочется плакать от острой потребности и тотальной безысходности. Он прекрасен. И она всегда это знала. Его тело, напряженные мышцы, вздутые вены, рисунки татуировок. Знакомый дракон на правом плече скалится. Кожа блестит от пота, и Эрик движется так верно, так правильно. Ноги Тори Ву обхватывают его поясницу. Длинные и стройные. Не чета худым ногам самой Кристины. Женщина под мужчиной изгибается, запрокидывает голову. И Эрик ловит своими губами ее напряженные соски. Он делает все так легко. Его пальцы сдавливают женскую грудь, бедра бьются о бедра, до столкновения костей. Тори снова стонет, а он рычит, нависший над ней, первозданный, первородный. Кристину колотит. Соски ее напрягаются под футболкой, низ живота крутит так, что она готова взвыть. И жгучие слезы наворачиваются на глаза. Потому что ей необходимо, чтобы он касался ее так же, вызывал такие же жгучие, неконтролируемые желания. Она хочет, чтобы его руки сомкнулись на ее талии, вжали в твердую грудь, хочет до дрожи ощутить его горячую плоть внутри себя. Это будет больно и страшно, жестокое надругательство над ее телом еще долго будет отдаваться в ее сознании. Но Кристина отчаянно хочет. И это желание сильнее страха. Она видит, как мужчина ускоряет темп, как ногти Ву входят в его кожу, как рты их сталкиваются, и ее черные волосы липнут к шее. Она смотрит на то, как он обхватывает ладонью бедро своей любовницы, заставляет закинуть одну ногу ему на спину, и их соитие становится еще ближе, жарче. Кристина не выдерживает. Она резко прислоняется к стене, дышит глубоко и часто. Ее бьет крупная дрожь возбуждения. Она готова заплакать от злости и острого неудовлетворения. Эрик, что ты сделал со мной? Что ты сделал? И лишь оторваться от стены и со всех ног побежать, заглушить физической нагрузкой эту растущую плотскую, женскую потребность. Ненавижу тебя, ненавижу. Ведь ты победил.