You raped my heart

В шесть утра еще едва брезжит рассвет. Полоса девственно-розового света зарождается на востоке и постепенно, словно огромное полотно, накрывает все небо, мешая цвета и палитры, будто смешивая краски. И вот розовое перерастает в сиреневое и лиловое, а потом все синеет, наливается голубизной. Восход над сонным, выщербленным бомбами и выжженным войной Чикаго действительно прекрасен. Природе нет никакого дела до крови и боли, которую солнце неизменно освещает день за днем, нет дела до трупов, которые свалили горой и еще не успели закопать в землю или предать огню, и запах гниения распространяется на несколько миль. Долетает он и до верхнего этажа наполовину разрушенной высотки. Эрик ведет носом и вновь склоняется к крану. Бежит обжигающая ледяная вода, и мужчина подставляет под нее голову. Это отрезвляет, вправляет мозги, возвращает мир на привычные места. Ни девчонки, ни паскудного чувства там, за грудиной — ничего. Эрику нравится так жить, и он хочет продолжать жить так дальше. Капли застывают на лбу, носу и щеках, попадают на шею и плечи. Эрик проводит пальцами по шраму над бровью, по тому, что зашивали девичьи руки. Не болит. Хорошо зашила. Умная, ладная, хорошенькая сучка. Мужчина морщится. Он засовывает в рот сигарету и прикуривает, облокачивается о раковину и смотрит в окно. Его грязные, жесткие, пошлые мысли о Кристине — та единственная защита, что осталась от этой своевольной, своенравной девчонки, сладкой, как молочный шоколад, пахнущей жизнью и женщиной. Эрик — не дурак. И не врет себе. Он закончил это делать еще в далеком детстве, когда мальчишкой верил Алисе, говорившей, что родители вернутся, но они не вернулись. Он закончил это делать тогда, когда Фрэнк повторял, что все будет хорошо, что они заживут иначе, начнут с чистого листа, перевернут страницу, заляпанную кровью. Но трупы женщины и ребенка все еще дымились, и плоть, и мясо, и кости — все это было разнесено двумя залпами дробовика. Эрику было всего шесть, а он уже понимал гораздо больше, чем большинство шестнадцатилетних. Ложь себе — хуевая привычка. И от нее стоит избавиться как можно раньше. Лгать можно и даже нужно окружающим, но не внутри. Мужчина с наслаждением тянет сигарету под мерный стук часов на тумбочке. Стрелка едва сместилась с шести утра. Эрик подносит свои пальцы к носу. Они до сих пор пахнут девчонкой, ее дыркой, широко разведенными ногами, стонами прямо ему в глотку. Эрик прикрывает глаза. Всего лишь на мгновение. Чтобы, мать вашу, справиться с собой, взять себя в руки, не позволять образам и желаниям брать верх. Контроль, самодисциплина — святые вещи в любом мире, даже в таком вшивом, как этот. Сладкая, сочащаяся, томная Кристина, лучшая подружка Трис, этого Стиффа, сучки Четыре, недоделанного героя. Эрик злится. Сжимает руку в кулак, легким движением отправляет сигарету в раковину, где та, намокая, тут же тухнет. Эрик смотрит на себя в зеркало. Ты сошел с ума. И да, мужчина это отлично знает. Он знает, что такое похоть. И всех женщин он всегда хотел отыметь, засадить так глубоко, чтобы они потом еле могли ходить, чтобы льнули к нему, как кошки, прося еще и еще, раскрывая свои жадные, измазанные в помаде рты. Эрику нравилось брать таких женщин, удовлетворять свои потребности, кончая в резинку. Находились и те идиотки, которые пытались ему что-то навязать. То ли были о себе слишком высокого мнения, то ли действительно полные дуры, но, как правило, в первую очередь, они не понимали его самого. Хотелось заарканить, поймать на крючок и вертеть им как чертовой куклой на тонких нитях. Дуры ломали ногти и теряли всю прелесть лица, когда осознавали, что не нужны ему. Ползали, а он лишь стряхивал со своих плеч женские руки. Конечно, были и другие женщины. Самодостаточные, уверенные в себе, с чувством собственного достоинства. Их Эрик не трахал, с такими он предпочитал вообще не иметь никаких отношений, кроме деловых. И да, конечно, само собой, ему никогда не нравились девчонки. Он мог забавляться и подначивать инициируемых, заставляя выдумывать их сущий бред, пускать свою подростковую фантазию в полет, воображая пошлые, бурные сцены, но с девчонками он не спал. Тори Ву была лучшим вариантом. Никогда ничего не просила. Просто наслаждалась. Трахать ее было приятно. Красивая и умная — Эрик так и не понял, зачем она спала с ним. А Кристина же, Кристина выбивалась из всего. Слишком юная, слишком неопытная, девчонка, что-то хотящая. И нет, она не требовала, но это было в каждом брошенном на него взгляде. Вся такая правильная, хорошая девочка из хорошей семьи с верной подружкой и мальчиками, смотрящими на нее щенячьими глазами. Таких Эрик от себя гнал. С такими — сложнее всего. А теперь вляпался. И это почти не раздражает. Потому что мужчина знает, что оттрахать ее — это несложно, это так просто, как два пальца в рот. Он дважды был в ее теле, и она так стонала, что у него взрывался мозг от кайфа. Такая узкая, будто Эдвард и не таранил ее своими гребаным членом. Эрик думает грязно, но так, как умеет. А девчонка зацепила сильнее, чем он хотел. И это бесит. Почти ударить хочется. Только вот толку. Она же заноет. А он как-то пришел к пиздец какому занимательному заключению — Эрику не нравятся ее слезы. Он вспоминает ее танец и улыбается. Этот неуклюжий, дурашливый и еще такой ребяческий танец. Девочка манит, девочка слепит рассудок, ее хочется завалить на кровать и ласкать и ласкать ее тело, так, чтобы она ныла, просила, терлась и снова просила. Эрик обхватывает голову руками, пропускает «блять» сквозь зубы и шумно выдыхает. Он увяз. Увяз в том, о чем никогда и подумать не мог. Это, конечно, далеко от всех тех радужных сопель, о которых так мечтают юные девчонки, грезят по ночам. Но он просто знает, что Кристина ему не безразлична. И это, мать вашу, не только похоть. Врать себе задрало, отговариваться какими-то избитыми фразами и формулировками. Он мог бы поиметь девчонку еще пару раз и выбросить, но пары раз не хватит. Нужна она, вся, целиком, полностью, с этими своими огромными глазищами, растрепанными волосами, торчащими сосками, скромная, стыдливая, развратная, пошлая, обличающая, плачущая. — Какого хера у тебя в голове? Отражение не двигается, глазом не ведет, лишь линия челюсти напрягается. Зеркало не может ответить, и человек в нем тоже. Эрик бросает взгляд на часы. Половина седьмого утра. В семь начинается очередной рабочий день. Эрик вновь откручивает кран, брызгает на лицо, загребая холодную воду, пропитанную хлоркой, широкими ладонями, трясет головой, вытирается полотенцем, а потом натягивает футболку из черной ткани, скрывая свои татуировки и шрамы, как новые, так и старые, заскорузлые. Эрик зашнуровывает ботинки, сидя на кровати, а потом выпрямляется и долго смотрит на дверь, за которой сладко посапывает девчонка. Он уверен, что она лежит, подсунув ладонь под щеку, натянув одеяло до самой шеи, потому что ночью она, видимо, мерзнет. Он знает, что ее тонкие пальцы обхватывают ткань крепко. Иногда она ворочается, принимает более удобную позу, но на спине долго не задерживается, переворачивается на другой бок. Эрик знает. Эрик наблюдал за Кристиной. Он обзывает себя имбецилом, но встает, подходит к двери и открывает ее, тихо так, чуть слышно. Приваливается к косяку и смотрит. Наверное, под его взглядом, угрюмым и жестким, можно проснуться, сесть, резко распахивая глаза, но Кристина лишь едва шевелится во сне, закидывает руку куда-то за голову, вытаскивает из-под тонкого одеяла маленькую аккуратную пятку. Эрик знает, какая она на вкус. Пробовал. Лизал языком, посасывал губами. И это вновь сносит крышу. Тронулся, мать вашу. Тронулся. Мужчина бросает последний взгляд на спящую девочку, а потом закрывает дверь с обратной стороны, чуть громче, чем должно. Это все злость под кожей. На самого себя, конечно. На всю ту дурость, которой он с удовольствием поддается. Эрик спускается вниз быстрым шагом, минует коридоры, громко стучит тяжелой подошвой черных ботинок. Сегодня весь день — одна сплошная неприятная процедура. Пытки, допросы. Кого-то из Бесстрашных, принявших сторону Джанин Мэттьюс, уличили в шпионаже, кого-то из афракционеров, осадивших здание Эрудиции, удалось поймать — они пытались проникнуть внутрь, да и на нижнем этаже в камерах по-прежнему сидит несколько Дивергентов. — Ты рано. С Эриком равняется Макс. Глаза у него красные. Значит, плохо спал. Эрик знает, что Макс давно плохо спит. Но в этот раз, видимо, совсем отвратительно. — Хреново выглядишь, — говорит Эрик. — Знаю, — Макс морщится, ведет головой. — Знаешь, вчера чуть не поймали Тори Ву. Эрик чувствует, как внутри все подвисает. Просто бах и все. Как в невесомости. — Тори Ву? — Ага, — говорит Макс, — она была вместе с той группой, что пыталась проникнуть внутрь. Но Тори сбежала. Эрик едва не произносит вслух это хорошо. Он бы не хотел пытать Тори Ву. Только не ее. Эта женщина никогда и ничего дурного ему не делала. Ему с ней было почти хорошо. Она не лезла с ненужными вопросами, вовремя раздевалась и никогда не льнула к его телу, словно хотела выпить его всего, до дна. Она мало говорила, любила курить и всегда таскала любимые сигареты Эрика. И была красивой женщиной. Он бы не хотел портить ее лицо или тело, отрезать пальцы, выдирать ногти или сдирать кожу, пока она бы заходилась в истошных воплях. Потому что они все кричат. Орут так, словно им пятки поджигают, и огонь ест плоть. Херовая все-таки работенка. Мясницкая. — Макс, Эрик, — Джанин Мэттьюс улыбается им своей фирменной, офисной улыбочкой, завлекательным жестом приглашает сесть. — Мы начинаем допросы. Когда понадобятся ваши услуги, я дам знать. — Джанин продолжает улыбаться. У Эрика сводит челюсть. Самую грязную работу делает он. Макс больше говорит, заговаривает зубы. Эрик — это крайняя, жесткая мера. Потому что он сразу начинает действовать по одному из возможных протоколов, которые знает очень и очень хорошо. Его бы смело можно было назвать палачом, ведь в умении убивать ему нет равных. Фрэнк бы обрадовался. Творение его рук продолжает жить и здравствовать. И самое паскудное в этом во всем то, что Эрик отлично это осознает. И ничего не меняет. Словно ему нравится. А может так оно и есть. Вереница допрашиваемых тянется бесконечно. Макс уходит часто в комнату допроса, услуги же Эрика требуются пару раз. Сначала Мэттьюс вызывает его к мужчине лет сорока с запавшими глазами. У того мелко трясутся руки. Боится. Но почему-то не раскалывается. Джанин говорит, что он Дивергент, этим своим хорошо поставленным, практически менторским тоном. Эрик с безразличным видом сдирает ему кожу с пальцев. На третьем пальце мужчина ломается, и орет, и плачет, и просит. Он рассказывает все, что хочет знать Джанин Мэттьюс о планах афракционеров. Глава Эрудиции остается довольной, а Эрик смывает с запястий кровь, попавшую на кожу, несмотря на резиновые перчатки. Мужчина любит работать чисто, но не всегда получается. Второй раз Эрика вызывают уже после полудня, когда он откровенно чуть ли не спит в мягком кресле. Сидит, развалившись, широко расставив ноги, запрокинув голову так, что кожа на затылке смещается. Он сдергивает с себя дремоту быстро, встает на ноги и идет в комнату для допроса. Увиденная там картина ему совершенно не нравится. На железном стуле, прикованная наручниками, сидит девушка. Кожа смуглая, волосы черные, длинные. Ее можно было бы принять за Кристину, но девица явно выше. У Эрика дергается кадык, когда девушка поднимает голову и вперивает в него свой взгляд. Она смотрит точь-в-точь как Кристина. — Она перешла в Бесстрашие из Искренности, — зачем-то сообщает Джанин Мэттьюс, складывая руки на груди. — Зовут Эвелина, — и улыбается. Эрик бросает взгляд на лидера Эрудиции. Мэттьюс ведет себя странно. Обычно она никогда не сообщает ни имя жертвы, ни какую-либо другую информацию о ней. Она просто приказывает делать. Едва шевелит губами, совершает движение головой. Джанин приваливается к стене и ждет начала. Эрик же смотрит на девушку. У нее кожа в татуировках. Вон какие-то письмена вьются по правой руке до самого локтя. Эрик медлит. Джанин нетерпеливо постукивает носком темно-синей лакированной туфли. И мужчине приходится преодолеть это неприятное, сосущее чувство где-то под ложечкой. Девчонка не орет, хотя он сдирает ей кожу со всех десяти пальцев, и кровавое мясо плотью трупа смотрится под тусклым светом электрической лампы. Девушка по имени Эвелина умирает от потери крови и болевого шока, так и не произнеся ни слова. Эрик отмывает свои руки под водой долго и тщательно, и по горлу ползет что-то склизкое и неприятное. Джанин Мэттьюс продолжает стучать своими каблуками в комнате для допросов. Эрика в тот день больше не вызывают. А он все сидит и думает, почему эта девчонка была так похожа на Кристину. — Зачем ты с Мэттьюс? — задает Эрик вопрос Максу, когда рабочий день подходит к концу. Они стоят около огромного окна, в котором открыта форточка, и курят. Вечереет. Бледно-оранжевая полоса прорезает небо, и солнце начинает клониться к горизонту. Макс смотрит на своего подопечного едва удивленно. — Ты никогда об этом не спрашивал. — Теперь спрашиваю. Эрик злится, и Макс вздыхает. — Этому городу нужна единая система правления, а не фракции. Я так думаю давно, — Эрик смотрит, Эрик ждет продолжения. Даже сигарета тлеет в его руке. — И Джанин Мэттьюс — не самое плохое начало. Она сможет построить единую систему, а потом можно найти и кого-то не столь властного, кого-то попроще, посговорчивее. Эрик качает головой, Эрик усмехается. — Никогда не думал, что ты хочешь власти. — Я и не хочу. Мне всего лишь нравится самому решать, какой будет мой завтрашний день. — Макс затягивается, выдыхает дым. — Знаешь, в чем проблема Джанин? Она слишком тщеславна. Это ее и сгубит. Рано или поздно. Эрик всегда знал, что у Макса есть свои цели. Он умен и никогда не говорит открыто о том, что им руководит. Он любит прикидываться тем, кто мало что понимает в тех сферах, что не касаются армии, войны и вывернутых кишок. Но Эрик давно просек, что это не так. Макс — умелый игрок. И думается мужчине, что Джанин Мэттьюс этого не понимает, слишком уверенная в своем превосходном уме, слишком жадная до власти. Тщеславие действительно губит. Сгубило многих до нее, сгубит и после. И еще пренебрежение людьми. Если бы Эрику не было так похуй на те идеи, что проповедует Мэттьюс, и на саму эту суку из Эрудиции, то, наверное, он бы оскорбился. Но люди, вызывающие безразличие, не стоят и единой эмоции. Он, конечно, похож на болванчика в этой системе, на тупого деревянного солдатика, следующего приказам. Но Эрик всю жизнь верит Максу. И если Макс уверен, что эта сторона правая, то пусть так и будет. Когда Эрику какой-то мальчишка в темно-синих шмотках Эрудиции сообщает, что его в своем кабинете ожидает Джанин Мэттьюс, мужчина удивляется. Он выбрасывает сигарету в окно легким щелчком пальцев, хмуро смотрит на Макса, тот лишь жмет плечами в ответ, мол, я не знаю, в чем дело. Эрик чешет затылок, стоит, но делать нечего, надо идти. Он одергивает кожанку с заклепками и широким шагом направляется в кабинет к змее в профессорских очках. Джанин сидит за столом, склонившись над какими-то бумагами. Видимо, изучает отчеты о сегодняшних допросах, которые — Эрик уверен — уже были составлены. — О, Эрик! — оживляется она, — садись, — захлопывает папку и откидывается на спинку стула, сложив руки на груди. Женщина смотрит на него внимательно. У Джанин Мэттьюс точеные, острые скулы, о которые можно порезаться. У нее красивая шея — замечает Эрик, —, а волосы светлые, стянутые в тугой пучок. Она вся сама состоит из прямых линий. Вон плечи пиджака прямоугольной формы, и сам крой костюма идеально выверенный, насквозь пронизанный Эрудицией. От женщины за столом веет властью, умом, самодостаточностью, уверенностью в себе и холодом. Глаза ледяные. Даже хуже, чем у него. Словно у их обладателя нет души. Она изучает Эрика несколько секунд, едва склонив голову. — Эрик, — тянет она его имя, — мне не нравится, как ты себя ведешь. Слишком много хамства, самовольства и ослушания. Ты стал медлить, а должен выполнять приказы. Это она о девчонке. О том, как он смотрел на пленницу на стуле, на ее полыхающие яростью глаза, и видел другую. И почти не мог. Почти. — Мне нужны верные люди. В таком деле они нужны каждому, — Джанин отодвигает стул, встает, поворачивается к окну и смотрит на то, как Чикаго заливает свет заката. — Я хочу дать этому городу то, что он заслуживает. Единую ветку власти, сильную, цельную, где не будет разобщенного хора голосов. Афракционеры — помеха, которую я устраню. Но рядом со мной должны быть верные мне люди. Ты понимаешь? Мэттьюс поворачивает голову, бросает взгляд на мужчину, мягкий, будто материнский. Эрик и не знал, что эта женщина умеет так смотреть. — Все это требует больших сил. Все эти идеи, их реализация. Это так трудно, Эрик, чтобы каждый понял, насколько важно то дело, которым я занимаюсь, как этому городу необходимо единство. Сами люди страдают. Война — это плохо. И войн не должно быть. Мужчина думает о том, что Джанин Мэттьюс говорит с ним, словно с несмышленым мальчиком, который совершенно не знает о том, как устроен мир. Его это задевает. Возможно, даже по-детски. Злит. А вот это совершенно точно по-мужски. А женщина, тем временем, огибает стол, опирается о него бедрами, так, что Эрик отлично видит линию ее ног, прикрытых темно-синей юбкой до колен, и острые шпильки лакированных туфель. Джанин Мэттьюс выглядит утонченно и элегантно — эту женщину даже можно было бы назвать красивой, если бы ее взгляд не был таким колючим. — Так вот, Эрик, — продолжает лидер Эрудиции, — ты можешь гарантировать мне свою верность? Эрик не мнется, Эрик отвечает тут же. — Могу. — Если может Макс, то может и он. Джанин смотрит на него с легкой улыбкой на губах, потом едва видимо кивает. — Хорошо, очень хорошо, — тянет она, едва елейно, и эти новые, только что появившиеся в ее голосе интонации отчего-то Эрику совсем не нравятся. — И для того, чтобы быть в этом абсолютно уверенной, я решила все твои проблемы. Эрик моргает. Глухо и непонятно. — Что? Мужчина слышит свой голос будто издалека, странный, чужой, не принадлежащий ему. — Я говорю, что ты свободен ото всех своих проблем, — терпеливо повторяет Джанин Мэттьюс, а потом добавляет с обманчивой, змеиной добротой, — не стоит благодарности, — и улыбается. Эрик чувствует, что в груди встает ком, нарастает и давит, грозя порвать кости, мышцы и кожу. Эрик знает, что все это значит. И сердце ухает вниз. Пафосно и помпезно. Как в дурацких книжках. Но так ощутимо. До боли за грудиной. Он и не знал, что-то место у него может болеть. До этого момента. А в ушах все стоит хорошо поставленный, почти ораторский голос Джанин Мэттьюс. Ты свободен ото всех своих проблем. Когда приходит осознание, Эрику хочется кричать.