Шёпот в темноте

Бэнкс лежал на полу, упираясь локтями в ковёр, и осторожно касался кончиками пальцев обрывков недогоревших нот. Они казались ему немым укором со стороны отца, словно Трэнт снова решил наладить с ним диалог и ныне упрекал в том, что старший сын не довёл задумку до конца. «Свали в туман», – обратился Сеймур к призраку отца. Тот спорить не стал, покорно выполнив пожелание отпрыска. В последнее время они уже не разговаривали так, как прежде. Трэнт потерял прежнее влияние, но не уходил окончательно, находился где-то поблизости, стоило только прикоснуться к скрипке или к другим вещам, имевшим прямое отношение к игре на этом инструменте, будь то концертный фрак, из которого Бэнкс давно вырос. Или же ноты, которые находились перед ним сейчас. Он попросил их у Натаниэля после прогулки по пляжу, не очень-то надеясь на положительный ответ. Кроули мог отказать. Будь Сеймур на месте одноклассника, он бы отказал, вспоминая прошлое представление с нотами. Он и так надругался над чужой памятью, превратив её в пепел и изодрав на клочки, теперь мог уничтожить окончательно. Но Натаниэль не отказал, просто протянул уже знакомую папку. И он, и Селина, по-прежнему, придерживались мнения, что эти ноты принадлежат по праву семье Бэнкс. Если кто-то из них хочет получить культурное наследие, оставленное Трэнтом, стоит только намекнуть, и ноты им вернут, удерживать никто не станет. Сеймур имеет полное право распоряжаться ими, как ему в голову взбредёт. Захочет – сохранит, захочет – устроит повторный пожар. В доме в этот момент стояла поразительная тишина, которая Бэнкса нисколько не напрягала, напротив, он чувствовал себя в ней уютно и правильно. Так, как должно быть. Идеальное состояние, чтобы собраться с мыслями и систематизировать их. Дафна пропадала на работе, Кеннет снова носился по улице со своими приятелями. Они отправились на площадку, расположенную в самом конце улицы. Там можно было сыграть в футбол или в бейсбол, в зависимости от того, какое настроение преобладает в данный момент. Правда, было ещё одно обстоятельство, от которого зависело, будут ли дети играть на площадке или превратятся в наблюдателей. Там могли появиться ребята постарше, которых мало волновало понятие очереди, кто и когда пришёл. Если они хотели играть, то малолеткам следовало потесниться и уйти, не мешаясь под ногами. Развернись такая ситуация, Кенни уже прибежал бы домой. Раз его не было, вывод напрашивался сам собой. Никто малышню не прогонял, они могли играть в своё удовольствие. Бэнкс сменил позу, приняв вертикальное положение, потянулся и захлопнул папку с обрывками нот, которые уже не представляли никакой ценности. Они и в былое время не особо-то ценились, когда отражали всю картину, а не отдельные части. Теперь совершенно потеряли свою стоимость, став бесполезными обрывками обгоревшей бумаги. На Сеймура они нагоняли тоску, потому долго смотреть на них не получалось. Тем не менее, ему нужно было перебороть себя, сделав ещё один шаг к окончательному освобождению от гнёта тирании отца. И этот шаг казался Бэнксу безумным, однако... Он потянулся к телефону, валявшемуся на кровати, некоторое время сомневался в правильности своего поступка, но всё же решился набрать знакомый номер. Понимал, что его слова и действия вряд ли оценят высоко, сказав, что он поступил правильно, сделав именно так, а не иначе. Но он должен был признаться именно этому человеку, возлагавшему большие надежды на сочинения Трэнта. По мнению Хельги, именно они должны были вернуть Сеймуру желание играть, но реальность получилась иной. Чтобы снова начать играть, Бэнксу следовало полностью вытравить из своей жизни отца, проведя между ним и собой черту, отделявшую одну личность от другой. А это было не так-то просто. Во всяком случае, раньше он не верил в реальность подобной перспективы, теперь понял, что не всё так страшно, как представлялось ему. Он мог это сделать, и он делал. – Ты надолго пропал. Думала, больше никогда не дашь о себе знать, – произнесла Линдберг вместо приветствия. Сеймуру эти слова не показались укором, поскольку никакого осуждения в чужом голосе не проскальзывало, но чисто по ощущениям он почувствовал себя дрянью, которая звонит бывшей учительнице только в моменты, когда ему что-то нужно, а не для того, чтобы поинтересоваться, как она себя чувствует и что происходит в её жизни. Действительно, он долго ей не звонил и не наведывался, сосредоточившись на других аспектах жизни. Впрочем, Хельга от одиночества не страдала, поскольку в любой момент могла общаться с матерью Натаниэля, которая считала госпожу Линдберг, если не родительницей, то человеком очень близким к этому понятию. – Простите, – несколько сконфуженно ответил Бэнкс. – Просто навалилось столько дел. Да и сейчас, если честно, не лучше. Школа словно сошла с ума, готовимся к выпускному балу, потому забот выше крыши. Но я не потому звоню, конечно. Мне очень нужно с вами поговорить кое о чём. Если вы не возражаете, я приеду? – Конечно, – Хельга удивилась той неуверенности, что сквозила в голосе собеседника. – Я же говорила, что всегда рада тебя видеть в своём доме, потому можешь приезжать, не раздумывая. – Спасибо, – Сеймур улыбнулся в пустоту. Первым делом в рюкзак полетела папка с остатками нот. Он понимал, что по голове его за этот поступок не погладят и умницей не назовут, тем не менее, принял решение и не собирался от него отступать. Госпожа Линдберг была тем человеком, с которым проще всего обсуждать профессиональные вопросы, перед ней хотелось отчитаться о проделанной работе. Несмотря на то, что его выбор не одобрят, он должен обо всём рассказать, просто из принципа. Проходя мимо площадки, Бэнкс отметил краем глаза, что Кеннет занят делом, потому отвлекать его не стал. Прошествовал мимо, направляясь к автобусной остановке, крепко сжимая в ладони лямки рюкзака. В автобусе в середине дня было не так уж многолюдно, что Сеймура несказанно удивило, но не могло не порадовать. В любое другое время пассажиров набивалось, как сельдей в бочке, сегодня удача улыбнулась ему даже в этом. Стоять не пришлось, он спокойно устроился у окна, заткнув уши наушниками и предаваясь своим размышлениям, коих в голове роилось великое множество. Такова оказалась натура старшего из сыновей семьи Бэнкс. Он много, часто и подолгу думал, не умея отпускать ситуацию, махнув на неё рукой и сделав вид, будто ничего не было. Обязательным условием проходил анализ этой ситуации со всех возможных ракурсов. Это не было изъяном, больше походило на особенность характера. Иногда Сеймур от дотошности своей натуры страдал, иногда принимал её такой, каковой она являлась, не считая качества собственного характера жуткими недостатками. Натаниэль в его жизни был, в некоторой степени, ограничителем. Он не позволял впадать в уныние, боролся с комплексом отличника, вбитым в голову так крепко, что, казалось, никогда его из чужих мозгов не вытащить. Кроули помогал ему просто жить, давая понять, что все преграды находятся исключительно в голове человека, и только от него самого зависит, какой будет жизнь. Насыщенной и яркой или же в приоритете окажутся серые, мрачные и однообразные тона, от которых хочется залезть в петлю, только бы больше не подвергаться давлению на мозги. Чем больше времени проходило, тем свободнее он себя чувствовал, и это не могло не радовать. Единственное, что на данный момент омрачало жизнь Бэнкса – шрамы на руках, но он и к ним старался относиться философски, не заостряя внимание на некотором несовершенстве собственного тела. В конце концов, это не самое страшное, что может случиться, ему даже повезло. Конечно, простить отца и переметнуться к мнению, что Трэнт поступал правильно, применяя такие методы воспитания, Сеймур не мог, но не стоило заниматься столь неблагодарным делом, как постоянное взращивание собственной ненависти к отцу и отвращения к себе. Его руки теперь стали такими. Что поделать? Другими они уже не будут. Потому стоит смотреть на них без ужаса, не акцентировать внимание, а принимать, как данность. Оттягивать момент признания Бэнкс не собирался, потому стоило только оказаться на территории дома своей наставницы, Сеймур решил сказать всё, как есть. – Я их уничтожил, – произнёс он, идя вслед за хозяйкой дома. – Понимаю, что мои действия вы не одобрите, поскольку дорожили этими мелодиями, но я не мог поступить иначе. В тот момент, когда я их увидел, понял, что нет в них ничего гениального и новаторского, в полной мере осознал, за что мне пришлось пострадать... Это был единственный мой шанс на спасение от призраков прошлого, и я подпалил их без сожаления. На этот раз принимала Хельга его не в гостиной, а в беседке, искренне считая, что сидеть в доме, когда на дворе прекрасная погода, кощунственно. К тому же беседка её заслуживала отдельных слов восхищения. Линдберг активно занималась растениями, потому могла похвастать отменным садом, не чета тем полудохлым маргариткам, что ныне росли на клумбах возле дома Кроули. У дома семьи Бэнкс вообще ничего не росло, кроме газонной травы. Обязанность по уходу за ней была возложена на Сеймура, но его редкие вылазки с газонокосилкой не могли тягаться с истинной любовью к облагораживанию сада. Потому и ставить себя в один ряд с Хельгой Бэнкс не пытался. – Кого именно? – спросила она, поднимаясь по ступенькам и присаживаясь на скамейку. Сеймур повторил чужой манёвр, положил рюкзак рядом с собой и извлёк из него папку. – Те ноты, о которых вы мне говорили когда-то. Сочинения моего отца, которые современники считали новаторством, потому не смогли прочувствовать и принять. Думаю, вы с самого начала поняли, о чём речь. Больше ведь мне нечего было сжечь. Просто хотели, чтобы я признался во всём, от начала до конца, ничего не утаивая. Бэнкс улыбнулся. С госпожой Линдберг в этом плане ему всегда было проще общаться, нежели с отцом. Там, где Трэнт действовал грубостью, Хельга предпочитала некую хитрость или же замаскированный интерес. Её хитрость была лишь лёгкой вуалью, а не плотной завесой, тяжёлой и давящей. Убрать эту вуаль можно двумя пальцами, слегка потянув и обнажив истинную сущность, что, собственно, Сеймур только что сделал. Линдберг не стала скрывать истинных мотивов, только улыбнулась бывшему ученику снисходительно и благожелательно. – Именно так, – подтвердила чужие подозрения. – И вы не будете обвинять меня в неблагодарности? В том, что я не ценю собственного счастья, добровольно от него отказываясь? Хельга отрицательно покачала головой. – Нет. Я не стану этого делать. Полагаю, ты догадываешься, почему же я так поступаю. Это ноты твоего отца, и ты мог распорядиться ими так, как посчитаешь нужным. Даже если мне нравились его сочинения, я не вправе указывать тебе, что делать. К тому же... Данное признание не стало для меня откровением, но рада, что ты сам об этом сказал. – Сам? Бэнкс подобному повороту событий удивился, как, впрочем, и сообщению о том, что новость его уже «с душком», потому не произвела в сознании окружающих эффект разорвавшейся бомбы. Он и не хотел сильно шокировать наставницу, но вместе с тем не мог предположить, что найдётся другой человек, который донесёт до Хельги знания о сожжённых нотах. Помимо Сеймура о происшествии знали ещё двое. Члены семьи Кроули. Натаниэль сразу отпадал, поскольку лично с госпожой Линдберг знаком не был, а звонить ей и анонимно сообщать, что ноты Трэнта Бэнкса теперь остались лишь в воспоминаниях... Такая теория даже в перспективе выглядела абсурдно, не говоря уже о реальном воплощении. Селина могла это сделать, несомненно. Именно на ней и остановил свой выбор Сеймур, прикидывая, кто годится на роль информатора. – Да. Мне уже поведали о твоём поступке. – Селина Кроули? – Именно она, – Хельга подтвердила чужую догадку. Бэнкс потянулся к папке, развязывая ей. Подцепил и отбросил первую страницу обложки. Недогоревшие листья с нотами затрепетали на слабом ветру, как крылья бабочки, но уже не столь прекрасной, какой она может быть только в первозданном виде. Ноты больше походили на мотылька, попавшего в огонь, изрядно опалившего крылышки, а потому – не способного к полёту. Но Сеймур и раньше не верил, что эти мелодии способны помочь ему взлететь вверх, вновь обретя уверенность в себе и наличии, даже минимальном, таланта. – Она злилась? – спросил Бэнкс, вновь прикасаясь кончиками пальцев к нотам. Ему виделось в этом нечто закономерное, словно они с Трэнтом сравняли счёт. Теперь настало время ничьей. Отец изуродовал ему руки, он испортил ноты, которыми родственник дорожил, считая их делом жизни. Восхищаясь своим талантом, превознося его, как величайшую ценность. – Вовсе нет. – Неужели? – Осудила твоего отца, – призналась Линдберг, потянувшись и взяв из стопки покорёженных огнём листков один кусочек. Она помнила эти ноты в первозданном виде, теперь настало время посмотреть, во что они превратились. – И всё-таки я не смог разделить ваше мнение. – Относительно гениальности этих творений? – Да. – Знаешь, со временем многое видится иначе. Мировоззрение тем и прекрасно, что оно не законсервировано, оно, как и мозг человека, гибкое, подвижное. То, что мы превозносим в данный момент, через пару лет может показаться сущим бредом. Я не знаю, как восприняла бы сейчас эти сочинения. Возможно, они бы меня разочаровали. Возможно, нет. В тот момент, когда мне довелось увидеть их впервые, это была удивительная музыка. Сейчас она морально устарела, скорее всего, как и многое, что нравилось людям лет двадцать или десять назад. Стоит отметить, что больше я радела всё-таки не за исполнение этих мелодий, а за твоё возвращение к игре. Ценю и уважаю любой твой выбор, но мне несказанно жаль, что ты больше не играешь. У тебя действительно был талант. Я не агитирую тебя к выходу на большую сцену, но ты можешь играть для себя, получая от этого удовольствие. Нужно только найти правильный подход к ситуации и к инструменту. – Возможно, вы правы, – ответил Сеймур, стараясь подавить улыбку, которая так и рвалась осветить его лицо. – Надеюсь, что со временем ты сам найдёшь ответы на интересующие тебя вопросы. И окончательно разберёшься со своим отношением к скрипке, – подвела итог Хельга. – Знаете... – Да? – Я хотел кое-что вам сказать. – И что же? – Приходите к нам на выпускной вечер. Да, конечно, обычно взрослых там не бывает, но в этот раз наша директриса решила изменить традицию. Концепция у мероприятия иная, потому вечер обещает несколько отличаться от своих предшественников. К тому же, мне в этом году поручено читать речь. Буду рад видеть вас в зале, среди приглашённых гостей. – Если ты приглашаешь, я не могу отказать, – улыбнулась Линдберг, отметив, как загорелся огонёк азарта в глазах бывшего ученика. Что-то подсказывало женщине: на вечере все услышат не только речь в исполнении Сеймура. Больше всего на свете Хельга боялась ошибиться в своих предположениях. ... Возвращаясь домой, после визита к госпоже Линдберг, Бэнкс на время притормозил, закрывая глаза и пропуская через себя то ощущение, что он почувствовал, приняв иное решение, разительно отличавшееся от первоначального, когда планировалось на предложение Дарси ответить отказом. Сейчас Сеймур склонялся к мысли, что попытка – не пытка, и он может рискнуть. Даже, опозорившись перед школьной аудиторией, он ничего не теряет. Судя по остальным номерам, их может оказаться не столь провальным. Вряд ли они выделятся из толпы, но хуже не сыграют. Своими соображениями Бэнкс решил поделиться, что неудивительно, с Натаниэлем, потому, покинув дом Хельги, позвонил однокласснику и музе в одном лице. – Что-то случилось? – спросил Кроули, уже минут десять стоявший на мосту, где они условились встретиться после звонка. Сеймур ничего не ответил, вместо этого положил ладонь Натаниэлю на затылок, притянул к себе уверенно и прижался к губам, целуя. Объяснение, конечно, получилось не ахти какое, потому что Кроули предполагал нечто иное, когда собирался на эту встречу. Ему казалось, что голос у одноклассника взволнованный и как будто дрожащий, чего за старостой обычно не наблюдалось. Натаниэль успел основательно себя накрутить за время ожидания, придумывая варианты один печальнее другого. Позитивные мысли сегодня обходили его стороной, не желая наведываться в гости. Самой настойчивой оказалась мысль наиболее печальная из всех возможных. Кроули представил, что Сеймур уезжает из города, как когда-то уехала Селина. Почему бы судьбе не поменять их местами? – Ничего, – беззаботно ответил Бэнкс, отстранившись и решив заговорить. – Тогда почему голос по телефону был такой взволнованный? – У меня есть предложение. – Ещё одно? – Да. – И что это за предложение? – Учти, ты не можешь отказаться. – Даже так? Натаниэль удивлённо посмотрел в сторону одноклассника. Сеймур не шутил. В его голове действительно созрел план, и Бэнкс решительно настроился на претворение задумки в жизнь. Вот только до тех пор, пока суть этого плана оставалась в тайне, Кроули не мог избавиться от опасений и вздохнуть с облегчением. Ему хотелось думать, что ничего безумного в планах старосты не обозначено, но пока ничего сам себе не гарантировал. Сегодня Сеймур казался непредсказуемым, а ещё очень счастливым. Он улыбался, а в глазах его появилось то самое выражение, которое принято примерять к людям, у которых всё замечательно. – Именно, – подтвердил Бэнкс, коснувшись ладонью чужого плеча и оттеснив своего собеседника к ограждению, с которого Натаниэль едва не свалился в воду прошлой осенью. Ситуации эти были чем-то похожи между собой, но вместе тем не заметить различия мог только слепой. Единый антураж, но разное настроение участников разговора. Тогда Сеймур сам себе напоминал загнанного зверя, рвущегося из капкана, но безуспешно. Только сильнее себя калечит, пытаясь вырваться, а железные зубцы смыкаются вокруг беззащитной плоти. Правда, в его случае, кровоточила душа, именно она находилась в капкане, попав под влияние страхов прошлого, избавиться от коих Бэнкс не надеялся до тех пор, пока не предложил новичку стать его персональным вдохновением. – Планируешь скинуть меня в воду, проверив теорию об умении плавать? – усмехнулся Кроули, чувствуя за спиной роковое ограждение, с которого ему прежде доводилось падать. Сегодняшние настроения старосты несколько настораживали. Сеймур казался непредсказуемым. Неизвестно, куда его занесёт и чего он потребует от своего собеседника. Натаниэль подобные сюрпризы не любил, даже если их преподносил Бэнкс. Впрочем, сложно поспорить, что фактор доверия с его стороны оказался высоким, потому плохого от Сеймура не ждали, прикидывая, что заставляет его оттягивать решающий момент в оглашении планов, старательно сохраняя интригу. – Вовсе нет. – Тогда... – Угадай, где я сегодня был? – В секс-шопе? – хмыкнул Кроули, которого предельно таинственный голос Бэнкса не заинтриговал, а больше рассмешил. – Идиот, – мрачно выдал Сеймур, зардевшись слегка. Несмотря на то, что сейчас он был куда откровеннее и раскрепощённее, нежели прежде, его подобные высказывания смущали. Не всегда, а только в те моменты, когда он ни о чём таком не думал, сосредоточившись на делах серьёзных. В Натаниэле серьёзности не было ни на грамм, он продолжал дурачиться даже сейчас. А может на такие мысли его натолкнул чужой тон. Бэнкс выбрал неправильную тактику поведения, сосредоточившись на попытке соблазнения, в то время как Кроули продолжал сходить с ума от неизвестности. И его фразы подобного толка не были намеренной попыткой ввести собеседника в состояние ступора. Его реакция стала отражением недавней нервозности, вот он и сказал первое, что пришло на ум. Кто виноват, первой ассоциацией к поведению старосты стал именно магазин особой направленности. – Не там? – Разумеется, нет. – Тогда где? – Не поверишь, – Сеймур отлип от одноклассника и прислонился к ограждению, положив ладони на верхнюю перекладину. – Сегодня я ездил к Хельге. Собственно, сейчас возвращаюсь как раз от неё. Мы снова разговаривали. Много, подробно, обо всём... – Но больше всего о скрипке? – Конечно. – Что конкретно обсуждали? – Знаешь, всё. Не могу из всего разговора выделить отдельные темы, поскольку все они были важными. Вообще-то я поехал к учительнице только потому, что планировал рассказать о своём опрометчивом поступке, даже папку с сожжёнными нотами притащил, как наглядное пособие. Но для госпожи Линдберг мои признания откровением не стали, она всё знала, давно. – Потому что разговаривала с моей матерью? – Да. – Понятно. – И ты знал, что ей всё известно? – Разумеется. – Тогда почему мне не сказал? – Ты об этом не спрашивал, – ответил Натаниэль. – А вот о своих мотивах предпочёл умолчать. Когда я поинтересовался, зачем ты берёшь ноты, ты ответил мне... – Расскажу, когда всё будет готово, – подхватил Сеймур. – Вот именно. Потому я предпочёл не лезть в душу, смиренно дожидаясь твоего решения. Ты всё-таки оставил ноты недожжёнными. – Я уничтожу их окончательно. – Правда? – Ага, – подтвердил Бэнкс. – Когда? – После выпускного вечера. Пойдёшь вместе со мной? – Куда? – На пляж. Сожжём их там. – Почему такой выбор места? – Не знаю, – пожал плечами Сеймур. – Пришла в голову мысль, показалась интересной. Как видишь, с тех пор, как я спалил их наполовину, проснулось желание прикасаться к инструменту и играть. Возможно, когда ноты исчезнут, оставив после себя только пепел, я окончательно разделаюсь со своими страхами, мешающими жить. – В целом, я даже понимаю, почему у тебя возникают такие мысли. – И почему же? – Ты хочешь окончательно выйти из-под гнёта отца. Когда в зоне досягаемости находятся вещи, которыми он дорожил, ты чувствуешь себя неуютно, вот и пытаешься их уничтожить, чтобы эти призраки больше не донимали, оставшись там, где им положено находиться. В ушедших днях. – Тебя напрягают мои странности? – поинтересовался Бэнкс, повернув голову в сторону одноклассника. Натаниэль чувствовал, что на него смотрят. Ощущал это, стоя с закрытыми глазами, несказанно удивляясь осознанию, что у Сеймура получается смотреть так, словно он не только наблюдает, но и прикасается. Мягко, осторожно, лаская одним только взглядом. Странное ощущение, вместе с тем – приятное. Бэнкс действительно наблюдал за чужими действиями, за реакцией на свой вопрос. Попутно любовался. – Вовсе нет, – честно признался Кроули. – Твои странности меня не напрягают, они мне нравятся. – Неужели? – Разумеется. Поскольку именно они делают тебя тобой, а не кем-то мне неизвестным. То, чем ты сейчас интересуешься, это даже не странности, это своеобразная визитная карточка, которая помогает отличить тебя в толпе. Иногда создаётся впечатление, что как раз этого ты и боишься. – Отличаться от толпы? – Быть собой, – пояснил Натаниэль, посмотрев на Сеймура. – В большинстве случаев у тебя получается справляться с теми кошмарами, что столько лет мучили, но иногда ты вспоминаешь об отце и стремишься стать таким, как хотелось ему. Не столько в плане игры, больше это относится к качествам личности. Тебе кажется, что ты не столь хорош, чтобы тобой восхищаться, любить тебя, общаться потому, что это действительно интересно, а не по причине твоего родства с сомнительной звездой. Это всё чушь. С тобой здорово всегда, независимо от ситуации. Даже скандалить, потому что ты офигенно подбираешь выражения, и я никогда прежде не встречал в текстах извинений слов «уёбище моё любимое». – Я действительно такое говорил? – А ты не помнишь? – Помню, – засмеялся Бэнкс. – Ты тогда, впрочем, тоже отличился, так что в этом плане мы – квиты. – Когда ты отпускаешь себя, забывая о дурацких рамках со словом «надо», твоя истинная сущность демонстрируется просто на «отлично», и именно она привлекает к тебе людей. Не стоит себя ограничивать в свободе самовыражения. Независимо от того, в какой ситуации ты находишься, прислушивайся прежде всего к себе. Хочешь быть грустным, злым, смешным, сексуальным? Будь, не надевай маску, потому что истинное лицо намного красивее придуманной личности, которую старательно лепил твой отец. Она, наверное, нравилась ему по той причине, что ты должен был потерять себя, став его отражением, вобрав все чужие качества. Его неудачи, его боль, его разочарование. Всё это прививалось тебе. Но, как видишь, не прижилось. И это круто, что ты не стал копией Трэнта, – подвёл итог Кроули. – А ты? – Что именно? – Какими будут твои действия? – спросил Сеймур, в который раз поражаясь тому, насколько точно понимает его состояние Натаниэль, словно пробирается в его мысли, под кожу, в кровь. Вытаскивает оттуда частицы прошлого, отравляющие и мешающие наслаждаться жизнью в полной мере. Он подобен вакцине, которая спасает. Чем дольше он находится рядом, тем меньше яда в организме. Единственный побочный эффект, который у данного лекарства можно отметить, так это то, что он вызывает привыкание. Не в том смысле, что организм адаптируется и приходится искать новые методы спасения, а в том, что отказаться от лекарства просто невозможно. Больше похоже не на вакцину, а на наркотик, да только, как ни крути, влияние исключительно положительное. – Я готов поддержать любое твоё решение, – улыбнулся Кроули, выставив руку вперёд, предлагая хлопнуть по ней. Бэнкс это и сделал, но когда Натаниэль собирался ладонь убрать, перехватил её, не позволяя отдёрнуть, наслаждаясь прикосновением к чужой руке. Он ничего не говорил, Кроули тоже молчал, а потом резко подался вперёд, так резко, как только возможно было. И теперь уже сам прижался к однокласснику, целуя его. Несмотря на наличие опыта в отношениях, он понимал, что его прошлое не схоже с настоящим. То, что прежде казалось сильным чувством, сейчас не имело никакого значения, получая в свой адрес только одну характеристику. Пресно. О расставании со своим бывшим Натаниэль нисколько не жалел и вряд ли мог вспомнить подробности того периода, поскольку они почти не пробуждали эмоции в его душе. С Сеймуром всё было иначе. По-настоящему, наверное. – После этих слов мне даже неловко просить тебя об одолжении, – произнёс Бэнкс, прикасаясь пальцем к чужим губам, очерчивая их контур. – Мы подобрались прямо к сути разговора? – спросил Кроули, мазнув кончиком языка по подушечке пальца Сеймура и немного отстранившись. – Можно и так сказать. – Что же это за вопрос, относительно которого тебя одолевают метания и сомнения? – поинтересовался Натаниэль. – Предложение Дарси, – признался Бэнкс. Кроули некоторое время смотрел на него с удивлением, после чего выдохнул недоверчиво: – Да ладно? – Я подумал, это не такая плохая идея, – продолжил откровенничать Сеймур. – Точно сказать не могу, поскольку не знаю, какую песню выберет новенькая, что от меня потребуется и так далее, и тому подобное. Долго размышлял над этим, пришёл к выводу, что можно рискнуть. Всё равно я занимаюсь этим концертом, трачу на него силы и время. От моего согласия практически ничего не изменится, только теперь я тоже окажусь потенциальным лохом, над которым посмеётся школа, если ей моё выступление не понравится. Пока думал, не забывал и о другом предложении, которое прозвучало в твой адрес. – Хочешь, чтобы я пел? – спросил Натаниэль, присаживаясь прямо на мост, а не на ограждение. Бэнкс последовал примеру одноклассника. Поправил очки, всё время стремившиеся съехать с макушки на нос, сейчас они были совсем не в тему. Делая предложение о совместном выступлении, точнее, напоминая о чужой идее, он сомневался дико. Нисколько не удивился бы, услышав отказ со стороны Кроули. Натаниэль никогда не выходил на сцену, не помышлял об этом и не представлял, каково это – работать на публику. Одно дело – зачитывать эссе перед классом, совсем другое – стоять у микрофона, пытаясь вызвать хоть какие-то эмоции в свой адрес. Новичку в этом деле ещё сложнее, чем профессионалу. Профи может перебороть эмоции, роящиеся внутри, а вот любителя холодный приём выбьет из колеи. Кроме того, Сеймуру за всё время, что они с Кроули были вместе, не доводилось слышать чужое пение. Он слышал голос Натаниэля каждый день, но красивое звучание во время разговора не гарантировало такого же эффекта во время пения. Иногда бывали и подобные казусы. Человек с потрясающе красивым голосом выходил к микрофону и начинал творить такое, что просто не передать словами. Определение «отвратительно» и «ужасно» не передавали даже сотой доли истинного положения дел, потому что появлялся дикий фальцет, в сравнении с которым ультразвук – просто сказка. Не хотелось думать, что с голосом Натаниэля во время исполнения происходят такие метаморфозы. Бэнкс сомневался, но всё равно жаждал выйти на одну сцену с Кроули. Если Натаниэль поддержит его начинание, он будет выступать вместе с Джульеттой и её доморощенным бэндом. Если Кроули назовёт решение бредом, он откажется. – Боюсь, что мой ответ может показаться хамством. – То есть? – Как принуждение к действию, – пояснил Сеймур. Натаниэль посмотрел на него с удивлением. – Это стоит расшифровать, как я хочу, чтобы ты вышел вместе со мной на сцену, но не знаю, как об этом сказать, не став эгоистом, ищущим выгоду для себя? Примерно так? Или я ошибаюсь? – Когда ты ошибался? – усмехнулся Бэнкс. – Всё в десятку. – Ну... – Что? – Почему бы не попробовать? – спросил Кроули. – Пойдём лажать вместе. Ты будешь пытать окружающих скрипкой, а я своим голосом. И вместе мы создадим самый ужасный номер этого концерта. Полагаю, в твоей голове крутится сейчас такое представление о возможном выступлении. Но на деле, всё стоит воспринимать с долей оптимизма. Я не слышал, как поёт Дарси, не знаю, как играют её помощники, но мне доводилось слушать твою игру. И она чудесна. Не спорь. Уж за правдивость данного высказывания готов поручиться на сто процентов. Ты играешь так, что от тебя в этот момент невозможно отвернуться и презрительно скривиться. Возможно, эта игра так вдохновляет только меня, но факт остаётся фактом. Твоя игра не похожа на всё, что я слышал раньше. И я люблю именно эту игру. Под неё же готов спеть. Честное слово. – Ты когда-нибудь выходил на сцену? – Да. – С песней? – В пределах школьного театра. Это оказалось неплохим опытом. Способствует раскрепощению и появлению уверенности в себе. В обморок я точно не свалюсь и не ударюсь в слёзы, если мой вокал покажется людям недостаточно ярким. Как я уже говорил, этот концерт не играет большой роли в дальнейшей жизни. Он – способ повеселиться. Для участников, преимущественно. – Думаешь? – Конечно. – Значит, согласен? – Да, – подтвердил Натаниэль, посмотрев куда-то в сторону. Сеймур тоже туда глянул, ничего интересного не заметил, потому решил переключиться на более привлекательное занятие, потянув козырёк чужой кепки вверх, чтобы не мешала. Кроули повернулся лицом к старосте и совсем не удивился, когда его снова поцеловали, вкладывая в этот поцелуй некую благодарность за согласие помочь в не столько трудной, сколько нестандартной ситуации. В настоящий момент Бэнкс действительно расценивал собственное решение, как нестандартное. Натаниэль стянул с макушки старосты очки, чтобы они ненароком не угодили в реку, это опасение его сбивало и мешало настроиться на нужный лад. То место, в котором они сейчас находились, навевало романтичное настроение, хотя ничего особенного в нём не было. Только мост, речка и деревья, чьи верхушки рвались ввысь. Отдалённо напоминало один девчачий фильм, по которому умилялись в своё время одноклассницы Кроули, мечтая оказаться в похожих декорациях со своим парнем, даже если парня у них на тот момент не было и в перспективе. Кто бы мог предположить, что их мечту осуществит именно Натаниэль, оказавшийся в нужное время и в нужном месте? Девы могли высохнуть от зависти, понимая, что их мечту наглым образом увели. И, конечно, Кроули придерживался мнения, что они с Сеймуром вместе смотрятся намного лучше, чем актриса с вечно открытым ртом, да выражением лица а-ля лошадь на выпасе и актёр с сеновалом на голове, в одежде бомжа и с вечно угашенным взглядом. Впрочем, долгих размышлений об этих людях у Натаниэля не вышло, поскольку он отогнал от себя не самые приятные ассоциации, сосредоточившись главным образом на чужих действиях. Думать о своих – было глупо, поскольку он интуитивно понимал и чувствовал, что нужно сделать. Тем, что делал Бэнкс, следовало наслаждаться в полной мере, получая от каждого прикосновения максимум удовольствия. – Кроули? – М? – немногословно поинтересовался Натаниэль. – Прекращай. – Почему? – Потому что в противном случае разложу тебя прямо здесь, – пообещал Сеймур, переняв чужую тактику, в ходе претворения которой в жизнь, предписывалось говорить пошлости, смущающие собеседника; кончик пальца коснулся уголка чужого рта. – Не думаю, что ты хочешь быть трахнутым на этом мосту. – А если я отвечу, что хочу? – усмехнулся Кроули. Его сложно было подобными ремарками вогнать в ступор, поскольку он довольно быстро находил те ответы, которые били по врагу, не оставляя его равнодушным. Это Бэнкс понял ещё в тот момент, когда они схлестнулись в кафе, после «первой ночи». И Натаниэль не закатил истерику, не начал кидаться обвинениями или же, напротив, вести себя, как шлюха, предлагая себя с таким энтузиазмом, словно ему жизненно необходимо с кем-то потрахаться. – Придётся подтверждать слова действиями. – Неужели прямо здесь? – Сам же сказал, что не возражаешь. – Ближе к природе. Как это занимательно, – произнёс Натаниэль. – Но я бы предпочёл дотерпеть до дома и предаваться страсти уже там. Сеймур вскинул бровь, словно спрашивая без слов, что таится за этим высказыванием. То ли реальное предложение, то ли пространное размышление. – Да, – шёпотом ответили ему, поднимаясь на ноги и спускаясь с моста на дорожку, по которой за короткое время можно было добраться до дома Кроули. Солнцезащитные очки он Бэнксу так и не вернул, нацепив их на нос и, бросив в сторону одноклассника призывный взгляд из-за стёкол. Засмеялся, спрятав ладони в карманах джинсов. Брюки его сейчас подозрительно походили на половую тряпку, поскольку пыли на них оказалось предостаточно. Джинсы Сеймура вряд ли выглядели лучше, раз уж он сидел рядом с Натаниэлем, а не находился в параллельной вселенной. В прошлый раз дороги их разошлись. На этот они просто не имели права так сделать. Бэнкс улыбнулся своим мыслям, подхватил рюкзак и последовал за Кроули. В чём Натаниэль с самого начала не сомневался. Он знал, что староста пойдёт за ним. Он поступил бы точно так же.