Эрсениума - мир идеальной жестокости.

Если бы умели лечить от удушающей моральной боли, которая сжимает сердце, выворачивает остаток сознания, если бы могли убить самую маленькую, но самую значимую частичку души, где запечтлена и первая любовь человека, и его стремления, и его принципы, закрепленные жизнью, если бы могли сжечь, испепелить душевную летопись, если бы умели стирать память в корне, если бы в человеческой сущности можно было бы составлять выгодные комбинации, переставлять мысли и чувства, словно кирпичики, то мой мир был бы на одну миллионную лучше. Но пока люди, живущие в мире вечного пыльного лета (на улице растут только странные гибриды сирени и тополя,а города омывает лишь душный ветер, но такая уж погода установилась в этой сфере), люди, превратившие воздух в жуткую смесь углекислого газа и аммиака, люди, которые живут в демократической стране, находясь в клетке диктатуры, комменданского часа и немыслимых правил, люди, считающие, что однополая любовь приносит самый страшный вред для общества, все эти люди не научились искоренять веру и надежду, они могут только строить лечебницы для таких, как я. Таких, как я... На самом деле все до банального просто - геям, лесбиянкам и социалистам не место в этой до тошноты "идеальной" стране. Последних просто расстереливают, а из прочих пытаются сделать добропорядочных граждан страны под названием Эрсениума. Не убивают нас потому, что понимают - такими темпами можно всех перестрелять(и кто же тогда будет преклоняться перед властями, кто будет платить налоги?). Нас обрабатывают по государственной системе, а потом сводят друг с другом. Родившимся детям (их называют реквитами) присваивают номера и делают тупых универсальных солдат. Я нахожусь на последней стадии обработки. -Клэр, с Вами все в порядке?.. Не молчите, а отвечайте. Я уже и забыл, что как раз сейчас я сижу в кабинете доктора Лонсана и должен отвечать на вопросы. Должен. Должен... Единственный, кому я был что-либо должен сейчас лежит окровавленный на главной площади. Любовь всей моей жизни мертва. И я обещал ей совершить суицид, если меня поймают и заставят повиноваться. Возможность у меня была, но я не смог, не смог, не смог... -Отвечайте, иначе мы применим шоковое воздействие, - на меня смотрел мужчина средних лет с холодными глазами, в белом халате с нашивкой (черный крест, красная шпага - герб Эрсениума),- Клэр Сеймон, согласны ли вы отказаться от Ваших ошибочных предубеждений... На этом месте доктор запнулся и встревоженно посмотрел на меня. -Клэр, Вам сегодня предстоит великая миссия. Конечно же, Вы волнуйтесь, но не бойтесь. Отречение пройдет просто прекрасно, мы же Вас полностью подготовили. Только подумайте... Вообразите.. Трансляция будет вестись по всей нашей великой стране. И после Вашей речи об отречении... - он сам задыхался от жара и значимости собственных слов,- После этой речи миллионы расходного материала встанут на истинно правильный путь,- голос Лонсана дрожал, становясь все громче,-закрепленный благими намерениями высших принципов Эрсениума. Доктор отдышался от своей пламенной речи, встал и посмотрел абсолютно бесстрастно. -Да, пожалуй, просто волнение,- я наконец выпал из транса. -Отдыхайте, я зайду перед церемонией. Волнение, волнение,- Лонсан, что-то напевая себе под нос и игриво улыбаясь, вышел и захлопнул за собой железную дверь. Церемония... Отречение. Предать нашу идею. Растоптать в хлам души миллионов. Мой парень был ярым социалистом, известным в слишком больших кругах, он был надеждой номер один. Его грандиозные невыполненные планы были спасением в мире идеальной жестокости, в сфере вечно гудящего лета, где намеки на революцию исчезали, не успевая появиться, исчезали кроваво и, как ни противоречиво, бесследно. Как я поддался всем ужасным методам моральной обработки?.. Как я пообещал, что отрекусь?.. Ответ прост. Вместе со смертью Стефана пропал смысл моей жизни, пропало и осознание логичности и правильности моих поступков. Осталось только понимание абсолютной безнадежности ситуации и пустота. Ушел человек и забрал часть тебя. Забрал, пробил брешь внутри, а края этой пустоты оставил обламываться под воспоминаниями, делая пропасть все больше и больше. Воспоминания... Где мы с ним познакомились? Так ужасно стыдно и глупо этого не помнить. Но еще глупее запечатлеть в памяти самые пустяковые моменты. Парадоксально, но они запоминаются в самых ярких красках и навсегда. ...Вот Стеф сидит над каким-то сборником революционных учений. Уставший, худой, с кофейным пятном на футболке, но все равно красивый. На таких обычно оборачиваются на улице, о таких шепчутся, таким доверяют, таких любят... Я подхожу к нему сзади и обнимаю за талию. Он пытается улыбнуться. Вдыхаю запах его волос. Этот запах. Немного пряный, отдающий темным сырым метро, улицей после ливня, этот запах одурманивал, он притягивал. "Скоро,- тихо, но отчетливо сказал Стефан,-Скоро придет конец смерти и молчанию. Наступит эпоха свободы и равенства." Я тоже улыбнулся. Улыбнулся детской надежде на лучшее. Улыбнулся умело перефразированному слогану Эрсениума - "жизнь и закон"... ... -Клэр, успокой меня!!! Эти власти готовы спихнуть абсолютно все именно на нас!-пылающий от ярости, Стеф влетает в комнату. Я готовлюсь выслушать про очередную неудавшуюся контр-операцию, но вместо этого он говорит, что в какой-то федеральной газете была напечатана статья про то, как существование геев влияет на уровень мирового океана. -Это бред, чушь собачья. Они готовы обвинить социалистов, геев и лесбиянок хоть в атомной войне, хоть в уменьшении популяции канареек. Мне это кажется смешным, я смеюсь. Стефан тоже заливается смехом... ... Мы лежим, я перебираю пальцами его волосы. -Если я умру, умри тоже. Не поддавайся, любовь моя. Не предавай. -Что?.. -Меня ведь когда-нибудь схватят. Неважно: до революции, после... Но это произойдет. И тогда ты будешь для них хорошим трофеем. Они заставят тебя, моего фаворита, моего приемника, мою опору, но в то же время единственную надежду миллионов отречься. Я молчал. Я-то знал, что не смогу совершить суицид. Вместо этого я протяжно и тихо запел песню трущоб Эрсениума: «Вечное лето, вечное рабство... Давай умрем за свободу и равенство.» Стеф улыбнулся мне и тоже запел: «Давай разобьем смерть и молчание, Не отрекаясь, сдержи обещание.» Дальше наши голоса слились в один унисон: «Вечное лето, вечная кровь, вечная крепко-бесстрашная мысль: Умирать, за свободу, за равенство, жизнь.» -Я умру сразу после того, как ты умрешь, Стефан... ...... Воспоминания. Режут. Изнутри. Уже пора. Пора. Лонсан принес мне парадную форму с нашивкой. (Интересно, сколько людей убила эта шпага на гербе Эрсениума?..) Я переоделся и меня повели по запутанным белым коридорам. Я оказался на главной площади. Три месяца назад на этой самой площади лежали горы кровавых тел после кардинальной зачистки, целью который было уничтожить революционеров, среди которых был Стеф. Пуля прошла сквозь висок, я видел, как Стефан умирал,но помочь ему не мог. Передо мной бесчисленное множество людей. Власти обещали сегодня никого не арестовывать, но верить правительству - все равно что выйти за купол Эрсениума на едкий аммиачный воздух. Все эти люди пришли посмотреть. Посмотреть на то, как их идею предают, как отрекаются заученным текстом, как рвут надежду в клочья. Увидеть как он, Клэр Сеймон, все это делает, как он опустил руки, как он до боли бессилен. И вот, после вступительных речей диктора, мне передают слово. Я только сейчас заметил, что площадь украшена цветами и лентами. Издевательство. Это праздник моего предательства. Всё, что от меня требовалось - скрестить руки на груди,а затем поцеловать два пальца правой руки, произнести лозунг "жизнь и закон", прочитать речь с листочка. Они думали, что я настолько сдался, что сделаю все правильно. Я и сам так думал. Но. В толпе. Был то ли призрак из прошлого, то ли это и вправду был Стеф. Его взгляд. Я его почувствовал. Огненный, пылающий взгляд зеленых глаз. Я скрестил руки на груди и медленно начал поднимать сначала правую, а потом левую ладонями вверх. Толпа повторила это движение, символизирующее свободу и равенство. Где-то стали слышаться возгласы и выстрелы. И я закричал, запел так сильно, как смог: «Вечное лето, вечная кровь, вечная крепко-бесстрашная мысль: Умирать, за свободу, за равенство, жизнь.» Я упал и понял, что задыхаюсь, что из моего горла струится кровь. Но я счастлив. Я не предал. И я умираю. За свободу, за равенство. За жизнь. И, в конце-то концов, уже можно сказать, что я умираю за любовь.