Здравствуй

- Пошли пельмени жрать… - прошептал мне ласково Никита на ушко. Твою через колено, пять утра. - М-м-м… я не хочу… Я спать хочу… - я свернулась калачиком, лежа лицом к стене. Никита вздохнул у меня над ухом, а когда ему надоело, лег сзади меня, обнял, тоже свернувшись калачиком. Мы выглядели со стороны, наверное, как два полумесяца. Как два месяца, точнее. К восьми утра, так как было лето, довольно посветлело, солнце уже было явно против моего сна, а брат толкал в бок кулаком. Слабо, конечно, но бесит. - Здравствуй. Доброе утро, мать. Алло! – он заорал мне на ухо. - Никит, ну ты чего творишь-то? Встаю я… Никита улыбается, трясет своими привычно взъерошенными каштановыми волосами в разные стороны и выходит из моей комнаты. Кажется, он и не спал даже, просто лежал рядом со мной три часа. Хотя нет, насколько помню своими заспанными глазами, он в пять утра был в футболке и спортивных штанах, то есть в том, в чем он обычно спит, а сейчас в бриджах до колена и в спортивной майке, в которой он обычно бегает или качает руки. Или отжимается. Или… ай, забудьте.

***

- Где родители? – я протираю еще немного сонные глаза, одергиваю мини-юбку в складку и сажусь за стол. Убираю светлые, как выжженная солома, волосы в хвост, трясу головой, чтобы поправилась челка, и улыбаюсь, когда вижу, что Никита подносит мне тарелку с омлетом и салат. Затем отворачивается, чтобы приготовить кофе. - Они уехали на дачу. Видите ли, чего-то маме там не нравится, надо переделать. То ли клумбы, то ли еще что-то… Не помню. - Ну понятно, - я улыбаюсь и усмехаюсь одновременно, после чего начинаю уплетать салат. - Так что доброе утро, моя дорогая и любимая сестра. Здравствуй, и… кофе? – нашелся он. Главное, чтобы снова не потерялся. Хе-хе, люблю свой буквализм. - Да, давай. Все время за завтраком я ловила какие-то странные, неуверенные взгляды Никиты. Он то нервно кусал губу, смотря на меня украдкой, то откровенно пялился, будто изучая.

***

- Никит, мать твоя женщина, я вешать белье должна, что ли? - Варь, мать твоя моя тетка, возьми тазик, мать его фабрика и пластик, и сложи белье туда, мать его хлопок и синтетика, чтобы удобнее было. - Обожаю твой юмор, - саркастично произнесла я эту правду. Иногда эти его шуточки бывают действительно смешными. - Мну знать, мну понимать, - тот специально глотал окончания слов. Я достала тазик, поставила его на стиральную машинку и стала выгружать туда вещи. – Блин, Никита! - Да, моя оладья? – он вышел с кухни с довольным лицом, жуя бутерброд с колбасой, кажется. - И ты хочешь, чтобы я это вешала? – я показала ему на его же труселя, которые держала в руке. - Ну можешь на голову надеть и притвориться домовым. - Елки-палки, не смешно! Тут их несколько! - Елки – не палки. Успокойся. Повесь на батарею и не парься, - он облокотился о дверной косяк и с удовольствием наблюдал за мной. - Бугай… - Я все слышу и могу обидеться. Так я выгрузила содержимое машинки целиком в тазик и уже взяла его в руки, но он оказался уж слишком тяжелым. - Блин!.. – я упала на четвереньки, так как тазик, кажется, перевешивал меня, и сейчас валялся где-то под ванной. - Сильно ударилась-то? – Никита спросил это равнодушно. Или мне так кажется. - Нет… - я шикнула, так как руки болели, словно я на них проехалась по асфальту. – Бляха-муха. - Иди сюда, - он наклонился ко мне сзади и обхватил меня за талию, пытаясь поднять. Спортсмен чертов. Он довел – дотащил! – меня до раковины и облокотил ладонями о нее, стоя сзади. – Ну ты и корова. С виду малюсенькая. - Отвали, - я рыкнула и снова шикнула сама на себя. – Ладони и коленки сводит. - Правильно говорить – колени. - Ой, самый грамотный. - Я не люблю уменьшительно-ласкательные. - Уменьшительно-ласкательное – коленочки. - Да ну и фиг с ним, - он обхватил меня крепче и поглядел в зеркало. Так мы стояли минут пять, пока я не почувствовала обжигающе-нежный поцелуй сзади, на шее. Затем еще один, еще, в одно и то же место буквально. Замечаю в отражении, что это целует Никита – да кто еще-то? – и, закрыв глаза, крепче сжимает мою талию в кольце рук. - Не борзей… - смогла выдавить из себя я. Меня на большее просто не хватило. – Ты чего это, белены объелся? - Угу… - он продолжает целовать мою шею сзади в одно и то же место. Вашу мать через колено. - Эй! – я успеваю дать пощечину ему перед каким-то-там-по-несчитанному-счету-поцелуем. – Ты сдурел? Никита вздыхает устало, отпустив меня прежде, как будто ничего и не было – хотя, вроде, не было – достает из-под ванны тазик с мокрым бельем, водружает его на машинку и начинает вешать. Идиот идиотом.

***

- Тсс… Не ерничай, кому сказал, - тот берет мою ногу, осматривает коленку и икру. – Крови не много, жить будешь. - Точно? – саркастично спрашиваю, нарочито беспокойно вздыхая. - Скажем, если и умрешь, то точно не от потери крови, - он усмехается и достает перекись, начинает лить мне на рану. – Чуточку пощиплет, прям совсем малость. - Спасибо, мамуля. - Не за что, о моя глупая-глупая дочь, - он усмехнулся и стал мочить ватку зеленкой. – А я так хотела сына… - Эй! – я ударила его по плечу. - Тише, - в отместку он без предупреждения сразу же приложил вату к ранке. - Ай! Ай! – запищала я, как и любая обыкновенная девушка. – Больно, больно, больно! - Не ори! – он передразнил мою интонацию, убрал ватку, когда достаточно прижег, и подул на рану. – Ну вот и все, а ты разоралась, как дура. - Сам дура! – рыкнула и отвернулась.

***

- Терпи! – ухмыляюсь самодовольно и начинаю хорошенько стучать кулачками по его спине. С умеренной силой, конечно. У нас вечером, если он тренировался, всегда массаж. Правда, благодарит он меня как идиот – начинает щекотать. - О, вот так… вот, хорошо… - вздыхает глубоко и шумно, отчего его спина слегка вздымается. – Yes… yes, of course… - Идиотизм! Ну и спина… Прям хрен протаранишь, - я ударяю со всего размаху ему по спине кулаком, но в итоге болит только кулак, а ему в кайф. – Может, ножом попробовать? - Я тебе сейчас знаешь где ножом попробую? - Не знаю и знать не хочу… - шепчу ему ласково на ушко и отстраниться не успеваю, чтобы продолжить набивать кулаки, как чувствую руки у себя на икрах. Они не щекочут, – не щекочут! – они поглаживают. – Решил ущипнуть внезапно, да, зараза? - Да нет, - он сбрасывает меня одним резким и несильным движением со своей задницы, отчего я падаю на его огромную, широкую кровать. Вот почему у меня маленькая кроватка, а у него тут пять меня поместятся? Даже шесть… - Зараза! Никита нависает надо мной и начинает щекотать под мышками, чем вызывает у меня дикие конвульсии и бешеный визг. Да что же это такое, просто вампир энергетический какой-то. Брат еще немного щекочет меня, хотя слабее, да и обычно хрен вырвешься. Шатен наклоняется к моей шее и снова туда целует, только уже спереди. Или сбоку. Или с другого боку. Да он везде, мать вашу, целует. Причем так озабоченно, так не по-братски, даже мурашки бегут. Нет, нет, нет, мне не нравится, просто нежданно. Неожиданно, то есть. - Гадина ты противная… - я пытаюсь как-то извертеться так, чтобы для него моя шея стала недоступной, но получается наоборот. – Прекращай. Он молча трясет головой, хотя я не вижу его лица, и продолжает поцелуи. На этот раз он задерживает один из них на левой стороне шеи и ставит… засос? Ставит засос? Варя, очнись, пока ты тут лежишь и бездействуешь, Никита ставит тебе на шее засос. Никита-твою-мать-ставит-засос-на-твоей-шее-в-наглую-и-без-разрешения-здравствуйте-приехали. Затем чувствую, что его руки, которые находились поодаль от меня, где-то на покрывале, теперь шарят по моей талии точно так же внаглую, как и с засосом. - Ковалев, заканчивай этот цирк! Совсем уже со своими шуточками, - я усмехаюсь беззлобно, с опаской. – Ковалев! – ору и даю ему подзатыльник. Ему пофигу. По-фи-гу. Понимаете? Здравствуйте, пожалуйста. Шатен переносит руки мне на бедра и приподнимает их с покрывала, заставляя обнять его (не покрывала, Никиты) торс ногами. Затем поглаживает руками их, проводит вдоль и поперек и возвращается к талии, одной рукой поглаживая живот. Так, здравствуйте, я ваша тетя. То есть, я ваша сестра. Э… - Никита… - я вздыхаю и прикрываю глаза. Мне не нравится. Мне не нравится. А, черт, забыла, я же ни черта не внушительна. Не получилось. - Никит… - я кладу руки ему на плечи и пытаюсь отстранить от своей шеи, которую он облизывает – образно, конечно – уже минут пять. – Никита… - М? – выдавливает из себя он, кажется, с трудом. Вот и у меня ком в горле… Брат переходит с шеи на мои губы, не давая обратиться за тем, за чем я его звала. Или не звала. Я уже ни черта не помню. Он целует нежно, грубо, мягко, жестоко, вкусно, горько, он целует так, как только может. Холодно. Жарко. Горячо. Морозно. Спасите меня. Он освобождает меня незаметно от майки, после – от юбки, попутно налюбовавшись ей и насладившись моими бедрами. Затем избавляет от одежды себя. А я думала, что парней раздевают девушки… Неважно. Шатен как-то умудряется снять эти чертовы колготки с меня, а с себя носки, и что-то шепчет мне на ухо пошлое-пошлое. Я не слышу его. Кажись, к ЛОРу надо. - Никита… - я выдыхаю беспомощно, обнимаю его за шею и тянусь к губам, словно ища в них поддержки. Да, вашу мать, я делаю это осознанно, просто в каком-то странном состоянии. - М?.. – отзывается негромко, это единственное, что я уловила, и снова, освободив меня от нижнего белья, приподнимает мои бедра, заставляя обнять себя. И это, черт побери, его красивое спортивное телосложение сводит меня более, чем с ума. Мне тихо. Мне бывает порой в определенные моменты так тихо, знаете ли… Никита проводит рукой плавно по моему оголенному животу. Затем так же плавно вверх, до груди; трогает, будто пробует на ощупь, а позже губами и на вкус. Одно с другим как-то вяжется, нет? Он гладит меня по бедрам, икрам, и так несколько несчитанных гребаных раз. Позже трется пахом о мою промежность и стонет сквозь долгий, тягучий, липкий, как патока, поцелуй. Он причмокивает своими губами о мои так сладко, что мне прям… аж жрать хочется, блин. Я провожу ноготками по его груди, чуть царапая, но ласково, так ласково, что по сравнению с этими прикосновениями, шелк – самая шершавая в мире ткань. Затем я опускаю руки к его прессу, поглаживаю по кубикам, по животу и чуть ниже. Потом плавно, быстро поднимаю руки к его рукам и оглаживаю бицепсы. На автомате ногами прижимаю его к себе ближе и даже не замечаю, как головка члена уже почти во мне. - Никита… - выстанываю как-то. Каким-то чудом, мне же, черт побери… Во мне нет кислорода. Именно сейчас и последние полчаса точно нет, я не помню, чтобы я дышала. Хотя, разве это нужно помнить? - М?.. Он прижимается ко мне сильнее, и я ощущаю, что… что. Вот так вот просто. Без излишних слов, без «раздвинь ноги шире», без всего этого. Хотя… Он двигает бедрами и чуть отстраняется, но потом снова приближается, а я внутри себя ощущаю снова какую-то наполненность, будто бы меня чем-то накачивают. А потом выкачивают, но не до конца, когда он слегка выходит из меня и снова… и снова… Господи, стены, хоть вы мне помогите избавиться от этого дикого-дикого, колюще-режущего и одновременно пламенно-легкого желания поддаться еще сильнее, чем есть сейчас. Я не хочу так. Я не могу так. Или… - Ах… - стенаю как-то сдавленно, будто бы мне на грудную клетку положили пятикилограммовую гирю. – Никита… - М?.. – он снова, не давая мне сказать то, чего я не знаю, зачем его позвала, целует меня в губы сладко. Блин, они буквально липнут друг к другу. Созданы, типа? Шатен двигается чуть быстрее, но плавно, размеренно, чувственно выдыхая носом и опаляя тем самым мне щеки. Это… более чем. Ощущаю, как к горлу подступает что-то, похожее на не выкрикнутый крик, а внизу живота что-то горячо взрывается, словно огненный, пламенный шар. - Аах! – выкрикиваю так долго, так протяжно, что получается на автомате бить по подушкам, покрывалу, матрасу. Никита выходит из меня и массирует свой член еще несколько секунд до полного оргазма. А после – стоны. Такие сладкие и манящие, что хочется забрать их к себе в голову и слушать вечно, чтобы звенели там. Лучше любой музыки мне эти заливистые стоны. Он падает. Падает буквально рядом, а затем – вырубается. Совсем и окончательно, я ведь даже знаю, что если он вырубился, его танком не поднимешь. А наутро слышу под ухом: «Доброе утро, здравствуй».