Увалень. Два врача

Галка таки напялил обратно парик и натянул на свой нос забралом бинокулярные толстые стекла. — Ну и зря, — хмыкнул Гудзон. — Хотя, это твое дело. Они прокатались целый час и застали на парковке картину маслом. В санитарную машину, что прислали из больницы Гудзона, закатывали на носилках хмурого Эрика. Эдуард разговаривал с Софией и зыркал на обиженного сына. — И не дуйся, сам дурак. Зачем полез к Костику? — Не тебе меня учить, отец. Хм! О, Гудзон Салтанович? Вы же уехали, кажется? — удивленно распахнули на подходящую пару свои немаленькие глаза. — Эрик! Рад снова тебя видеть, так получилось, что мне пришлось вернуться. Гудзон за ручку подвел Павлика к Эдуарду и практически всунул ему юношу в огромные ладони. — Э-э-э-э?! Гудзон?! Какого? — пробормотал ничего не соображающий Эдуард. — Такого! — ухмыльнулся тот и добил. — Павлик, даю сутки на то, чтобы все выяснить, после которых запущу тяжелую артиллерию. — Тяжелую… — прошептал бледнеющий Павлик. — Артиллерию? — не понял Эдуард. — Именно, и лучше вам двоим ее не встречать лоб в лоб. Ибо чревато! Гудзон подскочил к хлопающей глазами Софии и, подхватив ее под ручку, потянул в скорую за привязанным к носилкам Эриком: — Милая моя София! В какой день вы сможете принять нас с Кирюшей? — О! — сделала губки бантиком дама. — Даже так? И, глянув на замершего рядом с Эдуардом юношу, прошептала: — Боже, какой молоденький и худенький… — Ничего, повзрослеет и откормится. Шофер! Трогай, я и так уже безбожно опоздал на свое дежурство. Эдуард подождал, пока скорая исчезнет в воротах его больницы, и перевел взгляд на обветренные губы Павла: — Ничего не понимаю. Павел, вы что-то хотели выяснить у меня, да? — Д-а, — запнулись даже на таком простом слове. При Эдуарде его начинало неслабо трясти, ноги подгибались, а в животе происходил всеобщий коллапс. Если бы он был в образе отвязного Галки. Но именно теперь от него зависело их общее будущее. И Павел, сглотнув, решился: — Где мы можем поговорить… один на один? Эдуард провел за собой юношу в свой кабинет и предупредил Юрия, что он занят и тревожить его только по экстренке, так как решил, что речь идет об отце Павла или о Петре, старшем его брате. — О чем вы хотели поговорить? — Эдуард пригласил сесть юношу за стол и, смотря, как у него трясутся руки, предложил. — Если хотите кофе, то нужно иди в ординаторскую. Но там мы точно не будем одни. — Нет… не надо. Как ваш сын? — Ничего, Гудзон Салтанович его быстро поставит на ноги! А вообще, я удивлен, что вы с ним знакомы. Хотя, ваш брат Петр вел дело Ивана… И вы, конечно… — начал было Эдуард, как его перебили. — Нет! Не надо о брате! — Павла затрясло еще сильнее. — Вам плохо? Эдуард подорвался к сотрясающемуся телу и, видя, как юношу повело в сторону на пол со стула, подхватил его на руки. Павлик оказался легким, как пушинка, и Эдуард снова вспомнил, как на третий этаж нес свою певчую птичку. — Давайте на кушетку. Вот так! Он уложил Павлика немного боком, свитер его задрался вверх, открывая тонкое белоснежное тело, а над низкой линией джинс, там, где они чуть приспали с поджарых ягодиц сбоку… в виде небольшой чечевицы было то самое родимое, любимое до боли пятно. — Как это? Не может быть? — Эдуард вперился в сжавшегося перед ним юношу и, протянув руку к серым волосам, дернул на себя. Вороненые перья волос, наэлектризовавшись, встали дыбом. У кардиохирурга впервые в жизни затряслись руки. — Галка?! Эдуард протянул руки к толстым стеклам и потянул очки Павла на себя. Глаза были темно-синего, необычного оттенка. Они чуть щурились, так как без линз и очков Павел, как крот, не видел ничего дальше вытянутой руки. Зарекался Эдуард и не раз в своей жизни не влюбляться в докторов… Тем более… Детский врач… педиатр… твою ж… мать. Лето было в самом разгаре. И под отцветшими яблонями в теньке сидела беременная София. Рядом с ней восседал галантный донельзя Гудзон. А Кирилл с Павлом колдовали над ароматным шашлыком. — Как ты себя чувствуешь, дорогая? — Эдуард подсел с другого бока своей официальной жены, он поднял ее ладонь и поцеловал нежно запястье. — Хорошо! В отличие от твоих детишек, девочка Гудзона совершенно не мучает меня. Даже токсикоза нет. — Девочка — это хорошо, — заверил Гудзон. — Не будет проблем с ориентацией. — Ну да, а вот один мой сынок уже пошел в своего папашку. Если и Лев туда же сунется, не дождаться мне внуков, — покачала грустно головой София. — Не будет деток от сыновей, будет от нашей дочурки, — попытался ее успокоить Гудзон. — Какая же она будет красавица. Только представь, Эдик! Рыженькая красавица с медовым цветом глаз, — захлопала в ладоши София. — У которой столь прекрасный отец, — хмыкнули от шашлыков голосом Кирилла. — Два, — поправил Эдуард. — Три, — дополнил Гудзон. — Тогда почему не четыре? Павел, дожаришь? — усмехнулся Кирилл и, получив согласный кивок головой от Галки, подошел осторожно к своей половинке и потерся невзначай, шепча. — Хочу тебя… София сделала вид, что не слышала, Эдуард незаметно кивнул в сторону гостевых комнат. И Гудзон за ручку увел своего любимого подальше от любопытных глаз. — Он до сих пор ревнует, хотя Гудзон даже когда был во мне, целовал только его, — вздохнула София, а потом надула губки. — Тебе повезло больше, ты ведь целовался с Гудзоном. И как оно? Его поцелуи! — Да… целовался… Но сейчас почему-то вспоминаю только нежные губы Павлуши. Вот ведь, даже ты не пользуешься стольким количеством помады, как он. Один раз с утра не смажет гигиенической этой хренью и уже к обеду все губы в лопухах. А ногти! Хорошо, что его друг маникюрщик со стажем, только он и спасает. А так с его ногтями и заусеницами хоть топись, — покачал головой сокрушенно Эдуард. — Он у тебя славный, хотя и худенький, просто жуть! Я и не думала, что могут быть мужчины тоньше Гудзона. — Ты лучше скажи, и как это оказаться в постели среди двух голубых мужчин, безумно любящих друг друга? — решили все-таки вызнать процесс зачатия от Гудзона. — Не скажу. Но если ты думаешь, что Кирюша при мне трахал сзади Гудзона, то обломайся. Они оба не такие испорченные, как ты! Одно скажу, только вид их жарких поцелуев друг с другом завел меня так, что я бы не отказалась еще от одной ночки под Гудзоном. Но, увы, мне это не дано. А как ты со своим Галчонком? Я смотрю, пирсинга на ушах поубавилось, — решили поменять щепетильную тему. — Да, и на теле тоже. Мне кажется, это была психологическая потребность — почувствовать себя живым. Мне до конца он так и не рассказал, да и Гудзон отмалчивается. Но я по обрывкам слов понял, что его единственным до меня мужчиной был его старший брат. — Это тот юрист, что помог Ивану и Игорю? — Ага! И Галка начал протыкать свое тело именно когда Петр женился. Мне кажется, он и в педиатрию пошел тоже из-за этого, ибо у самого детства не было, и он так и не наигрался с детьми. — Бедный мальчик, — покачали сокрушенно головой. — Зато свой детский врач на дому. Вот кто будет баловать нашу рыжую доченьку! Тем временем «бедный мальчик», дожаривая шашлык, отбивался усиленно от крайне озабоченного в последнее время Эрика. — Если будешь давать мне, я не скажу своей матери, что ты любовник моего извращенца-папашки. — София вообще-то в курсе, чей я любовник. Так что говори, — оскалились над шашлыками, крутя их над огнем за шампуры. — Слушай! Я — красивый, ты — тоже не урод! Тем более я тебе по возрасту подхожу лучше, чем мой отец. Так почему ты с ним? — начали торговаться с другого края. — Даже не знаю почему, наверное, просто потому, что люблю, — пожал плечами Галка. — Отстань от Павлика, сынок, — София буквально за ухо оттащила хитрожопого своего старшего сына. — Но, мама, так нечестно! — захныкали от боли выкручиваемого уха. — У Гудзона любовь, у Костика. Даже у отца! Чем я-то хуже? — Ничем! Но воровать чужих любимых грех. Видно я тебя сильно избаловала, и ты совершенно не понимаешь слов отказа. И тебе крупно повезло, Эрик, что ты попал под руку Костика, а не его мужчины. Боюсь, что после Андрюши даже Гудзон не собрал бы тебя целиком. А насчет отца ты неправ, ему пришлось столько лет ждать своего любимого, и он дождался. А ты хочешь получить все сразу и целиком. Мужчин надо воспитывать, Эрик! Коль ты выбрал путь отца. Хотя с женщинами тоже все не так просто. — Мама, ты опять за свое, — вспыхнули ушами и умчались куда-то подальше в сад. София коснулась скулы порозовевшего Павлика и прошептала: — Жаль, что время поджимает, и, думаю, эта беременность будет последней. — София, почему вы скрываете, что вам тяжело? — Ну что ты, мой мальчик. Это ты такой чуткий и все видишь. Даже то, что не замечают ни Гудзон, ни Эдуард. Но с медицинской точки зрения все нормально. Более того, беременность, и правда, протекает очень легко и спокойно. Не волнуйся так, когда в доме все мужчины гениальные медики, от них трудно хоть что-то скрыть. Даже легкое недомогание. Но если будет возможность забеременеть еще раз, то я хочу выносить ребеночка и от тебя. — От меня… Но почему? — не понял Павлик. — Я всегда любила только Эдуарда. Но понимала, что не для него. Так как не имею этих несчастных яиц и члена, которые есть у любого замухрышистого парня. Сначала я так ненавидела всех геев мужиков, что вились вокруг него — видного и красивого. Потом решила сделать то, на что ни один из них не способен. И подарила ему сыновей. Но когда появился Гудзон, я в первый раз поняла своего мужа. И решила сделать подарок тому, с кем мой Эдуард был по-настоящему счастлив. Ты же его истинная, хотя и поздняя любовь. Разве я могу обойти тебя своим вниманием? — женщина поцеловала в висок Галку, как своего сыночка, и подтолкнула его в сторону Эдуарда. — Снимай шашлыки, я и сама могу подать их на стол. И иди к нему, видишь, как он тебя пожирает своими глазами. Подари ему то, на что я не способна. Свою любовь, малыш. И будь счастлив с ним сам. А если Эрик снова полезет к тебе, только шепни мне. Я его быстро поставлю на место! Вот стервец, снова решил отбить любовника у своего же отца. Павлик переложил шашлыки вместе с шампурами в глубокую тарелку. И, кивнув согласно Софии, на ватных ногах пошел к своей единственной любви, даже от пристального взгляда которой у него подкашивались тут же ноги, а член начинал в трусах истекать обильно смазкой. Он шел прямо через клумбу ромашек и автоматом сорвал одну. — Что, снова будешь гадать? — кивнули на зажатый в руке цветок. — Нет… Просто, я не люблю розы, — улыбнулись нежными губами. — А какие еще ты любишь цветы, кроме этих? — кивнули на белоснежные лепестки и утянули к себе на колени. — Чертополох? — Почему именно чертополох? — удивился Галка, чувствуя, как его тонкую шею начинают ласково покусывать. — Такой же яркий и колючий. Павлик хохотнул весело и призывно, смотря, как к ним идет по-теплому улыбающаяся София с блюдом готового шашлыка, украшенного луком и зеленью. — Ты не поверишь, Эд! — Чему? — Тому, что я скажу! Кардиолог приподнял изумленно бровь, как его вовлекли в глубокий страстный поцелуй, а когда искусанные губы отпустили, прошептали чуть дыша: — Подсолнухи. Я их очень сильно люблю. «Мог бы и догадаться, кретин!» — отчитал про себя Эдуард, ибо уже как пару месяцев кряду лаконичная люстра Гудзона была обклеена именно этими яркими и броскими цветами, которые грели его взор каждый день утром и вечером, словно маленькие теплые бесконечные солнца. Конец.