Пеплом

Светлана что-то орет, не переставая. — По-английски, твою мать, – кричит ей Микки. Как же она заебала. Как же его заебала вся эта жизнь. Если вы спросите его, что изменилось с того времени, как он признался всем что он гей? Нихуя не изменилось. Может, некоторые люди стали к нему относиться лучше. Он, возможно, не шибко умный, но заметил. Еще тогда, когда его отпустил коп, чтобы съебать домой пораньше. К своему мужу, твою мать. Чертова жизнь, чертов сраный отец. Гореть ему в Аду, а не гнить в тюряге. Мэнди, вот, стала мягче. Светлана уже выглядит менее отвратильной швалью, хотя до сих пор грозится воткнуть блендер в его «гейскую задницу». Даже Кевин и тот не жмотит выручку, а спокойно отстегивает ему долю. Всем остальным, как было плевать на него, так и осталось. И это, вашу мать, самое обидное. — Я пошла, прогуляюсь, – Светлана появляется в дверях комнаты. – Присмотри за сыном. Я оставила на холодильнике гребаную инструкцию, постарайся его не угробить. Сына, придурок, а не холодильник, если ты не понял. Микки хочет послать ее. Уже даже открывает рот, но она оказывается проворнее на язык. Ничего удивительно, с ее-то профессией. — Ничего и слышать не хочу, – добавляет она. – Это и твой ребенок тоже. Я знаю, почему ты его терпеть не можешь, но он, блять, в этом не виноват. Не становись таким же мудаком, как твой отец. А вот это уже штрафной удар по яйцам, но Микки уже задолбался ругаться с этой мымрой. Он показывает ей средний палец. Та пожимает плечами и сваливает. Он тоже ее заебал, они, как бы, в расчете. В конечном счете, она бывает права. Только Микки ей об этом никогда не расскажет. А то она сядет ему на шею окончательно и никогда не слезет. — Я на работу, – через пару минут в комнату заваливается Мэнди в ее чудо-костюме белки и кидает пачку сигарет на кровать. – Вечером заедут Лип и Фиона. Они еще не оставляют надежды увезти Йена. Галлагеры, похоже, планируют забрать его силой, так что у тебя последний шанс растормошить этот кокон. Может, Йен превратился уже в бабочку и улетел. Ты иногда заглядывай под одеяло, а то вдруг его там нет. — Пиздуй уже отсюда, – Микки швыряет в сестру смятой банкой из-под пива. Мэнди уклоняется, но банка все равно не долетает до нее. Она посылает Микки на хуй. Тот бы с удовольствием, но ближайший хуй прикидывается мертвым. Да и не готов Микки пока такое озвучивать при посторонних. Вообще, он никогда не будет готов такое озвучивать. Не их собачье дело. Он усаживается рядом с коконом, который когда-то был Йеном. Кокон глухо предлагает ему съебаться куда подальше. Микки не слушает, ну его нахуй, надоело. Это его кровать, в конце концов. Он прикуривает, и подумывает стряхивать пепел прямо в хитросплетение одеяла, но забивает. Он же не баба, чтобы так мелочно мстить. — Когда ты свалил, я попытался трахаться с другими, – Микки задумчиво потягивает выдохшееся пиво с тумбочки, которое черт знает сколько там простояло. – Ведь ты съебал в армию. Ты, по-любому, там драл симпатичные задницы других солдатиков, могу поспорить. Типа, того азиата. Отвратительный был на рожу чувак, не знаю, как у тебя только встало. Йен недовольно возится и пытается укрыться одеялом так, чтобы и пятки и макушка были закрыты. Но у него не выходит. Слишком высокий для этого облезлого куска ткани. Что-то постоянно торчит: пятки, рыжая макушка, задница в веснушках, плечо. Снова пятки. На них нет веснушек, что странно. — Как же я тебя тогда ненавидел, – Микки задумчиво отставляет пустую бутылку и лезет под кровать за заначкой. – Скольких ты отодрал? Двоих? Троих? Шестерых? Всю роту? Пшикает открываемое пиво, которое в сто раз лучше предыдущего. Оно оседает прохладой во рту и развязывает так давно наглухо завязанный язык. Йен в коконе молчит и возится. Микки считает это прогрессом. Потому что обычно Йен возится, только чтобы послать кого-то нахрен и снова провалиться в свое молчаливое небытие, которое хер знает чем вызвано. — Надо было, пожалуй, зайти в гей-клуб, – Микки усмехается, понимая, что несет откровенную чушь. – Хотя, я бы сам бы себе за такое яйца оторвал. Фиона утверждает, что в таком состоянии Йен не слышит, что ему говорят. Но Микки готов поклясться, что только что слышал хмыканье. Или ему хочется в это верить. — Так и скольких ты оприходовал? – Микки не унимается, чувствуя, что на него вдруг накатывает раздражение. – Прикинь, если бы все они были бабами? Сколько бы у тебя было детей? Может, восемь? А к ним бы прилагалось восемь Светлан. Микки морщится и вяло пинает Йена куда-то в район задницы. Молчание задолбало. Похоже, небытие не выдерживает такого обращения, и через пару секунд Йен переворачивается. Микки наблюдает крайне раздраженное, почти злобное лицо. Ну хоть что-то. — С хуяли ты так на меня смотришь? – Микки затягивается и все же стряхивает пепел на макушку Йена. – Это, вроде как, я сейчас так смотреть должен. Или как это у вас гомиков бывает? Тот, наконец, выбирается из-под одеяла, но, очевидно, что Галлагер сейчас набьет ему морду и снова завалится набок. Типа, на отъебись. Теперь на отъебись не прокатит. — Ты сам гомик, забыл? – Йен заторможено стряхивает пепел с макушки. Микки скидывает очередной столбик пепла обратно в рыжее воронье гнездо. — Сам ты гомик, – Микки оскаливается. – Я просто с тобой. Йен закатывает глаза и привстает на локте. Плечи, шея и грудь оголяются. — Ревновал, значит? – Йен смотрит внимательно за выражением лица Милковича. — С хуя ли, Галлагер? Я тут внезапно вспомнил, что, может, у тебя ВИЧ, и мне нужно провериться, – Микки начинает вертеть в руках бутылку пива. – Мало ли. А еще потом был клуб. Завтра же и пойду, сдам сраные анализы. Вообще, он не ожидал, что Йен начнет отвечать. Он поверил Фионе, придурок. Поверил и испугался до усрачки, иначе бы ничего не сказал. — Но все же? Микки чувствует, как Йен на него смотрит. Сам Милкович разглядывает плакаты на стенах. С чего он начал этот ебучий разговор? Сам себя загнал в угол. — Все же, да, – Микки быстро бросает взгляд на Йена, опасливо-настороженный. — Нет, в армии я никого не трахал, – Йен приглашающе приподнимает одеяло. – Не до того было. Видок у него больной, и пахнет он далеко не круто, с учетом того сколько провалялся в кровати не вставая. Больным потом, несвежим дыханием, старым постельным бельем. Микки нервно кусает губы, выкидывает окурок в бутылку и укладывается рядом. Потому что это, возможно, проверка на прочность. В общем-то, он ее заслужил, пожалуй. Через полчаса дуром начинает орать Евгений, когда Микки почти уже отрубается. Точно сын своей матери, странно, что орет еще не по-русски. Иначе было бы совсем не отличить. — Блядь, сраный гаденыш, – выдает он, напрягаясь от того, что сзади начинает копошиться Йен. – Понятия не имею, что делать с детьми. Мне проще его придушить, чем поменять памперс. Галлагер сжимает его руку, до этого лежащую поверх руки Микки, и начинает выбираться из одеяла. Милкович почти не дышит. — Пошли, – говорит Йен, вставая с кровати и ища свои трусы; его немного штормит. – Ты приготовишь мне пожрать, а я посмотрю, что с ним. Представлю, что это Лиам. Такой очень сильно побледневший и сжавшийся в размерах Лиам.