Карусель

Если не можешь принять родных со всеми их недостатками, ни один чужой тебя не устроит. (с)

Йен и Микки. Микки и Йен. Развеселая гейская карусель, как ни посмотри. Рыжее, темное, рыжее, темное и неожиданно светлая кожа вперемешку со сбитыми простынями, кровью и руганью. То с одним проблемы, то с другим. У Мэнди уже голова кружится так, что начинает подташнивать. Она надеется, что не забеременела, и просто эти придурки ее укачивают. Микки за последние полтора месяца узнает куда больше «умных» слов, чем за все просиженные в школе годы. — Трициклические антидепрессанты, блять, стоят хренову кучу денег, – он отставляет бутылку с пивом, самым дешевым. – А ты знаешь, как сложно добыть прозак в этой гребаной стране? Я отдал тебе все личные деньги, отвали от меня. Светлана не отвечает. Ее тоже подташнивает от этой круговерти. Она не знает, что принимает ее так называемый, муж, но тот вертится, как белка в колесе. Или белка на колесах, это как посмотреть. Микки словно пытается кармически отработать все то время, что был конченым мудаком. Ребенок, Йен, работа, ребенок, Йен, долбаные Галлагеры, снова Йен. Светлана помнит, как Микки учился ставить уколы на себе (вот был гребаный хоррор, кровища и вопли), и делал их целую неделю в белую, почти мраморную задницу. От двадцати миллиграмм амитриптилина в сутки до ста. Она теперь тоже знает куда больше «умных» слов, чем требовалось бы проститутке. Лип приходит по выходным, притаскивая с собой Лиама. Последнее время его младший брат будто заменяет ему карманную собачку. Фиона бывает по вторникам и только и делает, что читает нотации. Дебби приходит почти каждый день. Она местный, немного чокнутый ангел. Иногда с ней заходит Карл, но его предпочитают лишний раз не пускать. Потому что он ебанутый сукин сын, и вот-вот станет маньяком. Микки боится, что Галлагеры затащат Йена в дурку, как только он отвернется. Ну их нахуй, он теперь не отдаст этого рыжего пидрилу. Гейская веселая карусель закручивается еще быстрее, словно они правда уже все в желтом доме. — Кто ты и куда дел моего брата-мудозвона? – спрашивает Мэнди, приходя с работы. Микки показывает ей средний палец и посылает так, что Мэнди осознает, что каких-то еще слов не знала. Что удивительно, в их-то районе. Ну, вот так нормально, – думает она. Привычно, что ли. Микки сам запихивает в рот Йену нужные таблетки. Чаще это заканчивается матом и дракой, когда белье уже все в крови. Его давно никто не меняет, у них нет столько денег на постоянную стирку. Красное, рыжее, белое. Все их отношения, как видится это Микки, – красное, белое, рыжее. Через месяц Йен постепенно приходит в себя. Такой же придурок как и был. Улыбается так, словно ничего и не было. Прямо сияет, как чертово солнце. Только на этом апельсиновом солнце, Микки-то знает, здоровенные черные пятна. — Я больше не схожу с ума, – говорит Йен и снова выходит на работу в этот гейский наркопритон. – И я должен тебе денег. Микки просто дает ему в челюсть, когда тот возвращается. Один раз, второй, третий. Скоро у обоих с такой жизнью зубов не останется. Что-то саркастическое внутри говорит, что так проще делать минет. И это так по-пидорски, что он хочет вмазать Йену еще раз. Хотя он-то за мысли Милковича не в ответе. Карусель не останавливается, как скоростной поезд, с которого не сойти. Точно выверенный в миллиграммах островок спокойствия разлетается на куски, а жизнь снова собирается пройтись по пизде. Йен смотрит снизу вверх, а потом улыбается, тянет Микки на себя. И они как-то оказываются у постели; в клубке из кулаков, сползающих джинсов, летящих в сторону несвежих носков. Микки думает о нейролептиках. Галоперидол, азалептин, клопиксол, тизерцин. Он не помнит дозировки, но обязательно уточнит. У него записано, сбоку на холодильнике. Микки думает о жарком дыхании на шее, о языке Йена у себя во рту с медным привкусом. О его пальцах в своей заднице. О, это лучшие пальцы в Соединенных штатах. Он не проверял, но готов поспорить. Прямо сейчас на все, что у него есть. А теперь у него что-то да есть. Йен тихо стонет, трется о его задницу своим членом, скользким от смазки. — Я скучал по тебе, – неожиданно робко шепчет Йен, в контраст сильным пальцам на бедрах и резкому толчку члена прямо в сжавшееся кольцо мышц. Это попахивает извращением. Вся их история смутно так попахивает. А может это сам Микки воняет, и пора бы помыться. Романтик из него никудышный. С самого гребаного начала их история сломана, словно без проблем они уже не могут. Будто они не любители хэппи эндов. С каждым толчком все глубже, острее и опаснее. С каждым кругом этой карусели Микки подается назад все сильнее. Ноги разъезжаются по простыням, но Милкович любит, когда Йен с ним грубо. Потому что чем тот грубее, тем сильнее внутри оседает это ощущение разрывающей на куски нежности. Нелогично? Ну… и хрен бы с ним. Микки прикусывает губы, слизывает остатки чужой крови с уголков рта и старается не забывать дышать. Прислушивается к тихим стонам Йена. Оргазм накрывает неожиданно, будто у них первый раз. Такой же яркий и невменяемый. Чокнутый – вот как его можно охарактеризовать, вспомни хоть кто-то из них человеческие слова. Они лежат рядом. Запыхавшиеся, потные, измазанные спермой, слюной и кровью. Йен прижимается к Микки всем телом, будто тот может исчезнуть. Он рассматривает макушку Милковича, словно в ней все тайны бытия спрятаны. А там сейчас звенящая такая, охуенная пустота. Темное, красное, белое. У Йена своя палитра их отношений. Они впервые целуются в кровати после траха. Как нормальные пары. Почти нормальные, если отмести тот факт, что выглядит это так, словно они пытаются сожрать друг друга. По частям, начиная с лица. — О, матерь божья! – вскрикивает Мэнди, каким-то образом оказавшаяся в комнате. – Вы оба чокнутые. Какого хрена вы... Вы вообще себя видели? Хотя, кого я спрашиваю, куски идиота. Вальдоксан, – неожиданно вспоминает Микки. Препарат для предотвращения новых депрессий. Это то, что записано красным маркером сбоку на холодильнике. И трижды подчеркнуто. У него где-то завалялась заначка в пару десятков баксов. Должно хватить. Йен напрягается в постели, смотрит на Мэнди из-за плеча Милковича. Микки даже не поворачивается. Просто притягивает рыжего пидрилу к себе и накрывает их задницы одеялом. Он ничего не говорит сестре. Не посылает. Она сама сваливает, тихо прикрыв за собой дверь. Карусель, кажется, наконец, останавливается, выбрасывая их в нормальную жизнь.