Квартирный вопрос

Влажным языком по загривку к линии роста волос, цепляя тонкие невесомые волоски. Прикусить. Облизать бледно-розовый след, неспешно наливающийся грозным алым. Тонкая пленка испарины - безумно вкусная, солоноватая. Вжаться пахом в откляченный зад, притереться. Дрожание напряженных мышц. Протестом? Ожиданием? Хочу… - Ну? - Лёха нетерпеливо дергает взмокшим затылком, напоминая породистого жеребца. - Ты заснул, что ли, Макс?! - А?.. Он рывком оборачивается. По лицу скользит тень раздражения. - Кисть подай, говорю! Ща всё отвалится, сам ляпать будешь! Лёха поводит плечами, разминая затекшие в неудобной позе мышцы, выхватывает из моих рук кисточку, что-то подмазывает, подклеивает у плинтуса. Самый неудобный кусок для оклейки - под окном. По неудобности с ним могут поспорить разве что кривые углы, но три из четырех мы уже благополучно осилили. Ремонт в разгар лета - это ад. Вы слышали?.. Задумчиво слежу за капелькой пота - с кончиков встрепанных Лёхиных волос, по голой Лёхиной спине - она впитывается, исчезает за поясом стареньких шорт. Мой личный ад - ремонт на пару с Лёхой. - Ты какой-то отмороженный сегодня, - ворчит тот, изворачиваясь и старательно приглаживая непокорную обоину. Ещё бы. Три дня столь тесного и непрерывного контакта неумолимо рвут самоконтроль на мелкие кусочки, это вам не потрепаться часик вечерком после работы, пока Катюха с Алёнкой на скорую руку сооружают что-то на кухне. Три дня это... почти невыносимо. Спалюсь же. Лёха лягает меня загорелой коленкой, и порнографический проектор у меня в мозгу услужливо подкидывает свежие кадры. Вот Лёха до дрожи упирается коленями в забрызганный водоэмульсионкой пол. Лёха трется, подмахивает быстрым голодным толчкам. Лёха стонет... Как он стонет! - Клей кончается. Последняя пачка осталась, - Лёха сокрушенно теребит опустевшее ведерко, встаёт, со стоном потягивается, распрямляется, разминает поясницу. С Лёхиного вокала собственно всё и началось. Это ж невозможно, когда такое и прямо за стенкой! С выдоха, тихим постаныванием, и выводит руладой по кругу, громче и громче, до надсадной хрипоты. Совершенно же невозможно! Мужики так не трахаются - факт. Хотя Катюха вовсе не выглядит такой уж разочарованной собственным мужем. Да и моя Алёнка вполне мной довольна, всё что-то шепчутся с сеструхой, ржут и подъёбывают нас с Лёхой синхронистами. Ещё бы не синхронизироваться, с такими-то голосовыми упражнениями… Давно пора съехать в отдельную квартиру, но я вместо этого с готовностью берусь за совместный ремонт и целенаправленно дохожу до ручки. Саморазрушение – мой конёк. Медаль мне. - Макс, не спим! – перед лицом быстро мелькает ладонь, Лёха скалится, подколол, да. – Один угол остался и всё – аллес! Свобода-а-а… Девчонки завтра вернутся и обалдеют! – хватает последнюю пачку, вскрывает с тихим хрустом. – Воды принеси. Принесу, конечно. Я бы и подольше там задержался, если бы не был так уверен, что этот живчик весь изноется под дверью. Лёха движется быстро, словно танцует, верткий, ни минуты на месте, фоном басят Раммы, а он бодро размешивает белесое месиво клея, нервно подёргивая локтем в такт. Лёхе в кайф даже такая банальность, как ремонт. Вечный позитив на ножках, гибкий, загорелый, на фоне стены он выглядит по-трафаретному ярким. Лёху хочется прижать к серой, зачищенной до идеальной гладкости штукатурке. Крепко, стальным захватом сцепить запястья, чтоб не вырвался. Хочется поймать растерянный выдох с губ, вдавить, впитать всего целиком, каждым кусочком кожи. Хочется отодрать прямо тут, у стенки, до беспамятства, до жалобной поволоки в глазах, и пусть кричит и хнычет так, как умеет только он. Это же Лёха – волшебное соло. Лёху… просто хочется. Лёха в коленно-локтевой старательно мажет бумагу клеем… Нет, надо было все-таки задержаться в ванной. - Лёх… я это… мне бы в сортир… - нервно тру лицо ладонью. - Ну, Ма-а-акс… - обиженно вскинувшись, нудит он. – Высохнет же всё! Сейчас поклеим, и сбегаешь, ну? – и не дождавшись ответа, махом взлетает на табурет. – Давай, я сверху, а ты снизу, о'кей? Держи… Тоже неплохо, хотя мне больше по душе обратная позиция. Держу. И даже почти аккуратно разглаживаю мелкую рябь складок, а Лёхин пах маячит прямо у меня под носом. Нет, это все-таки издевательство. Прикрываю глаза и стараюсь дышать тихо и ровно. Вот так – в такт мерным движениям ладонью по стене. - Блин, ну рано же, что ты делаешь, а?! – вопит Лёха, спрыгивает, с влажным треском отлипает наклеенный кусок. – Вали наверх, жопорук! Главное - держи ровно, а я тут сам справлюсь. - Жара, пиздец, - неумело оправдываюсь я и послушно вскарабкиваюсь на табурет. Лишь бы не пялиться на этот подтянутый живот с тонкой курчавой блядской дорожкой. На краешек резинки трусов, провокационно выглядывающий из-за пояса шорт. Но так еще хуже. Накрывает одним лишь осознанием, что Лёха сейчас там, так близко, что я буквально чувствую его дыхание на собственном стояке даже сквозь плотную ткань. Это Лёха может позволить себе щеголять полураздетым, а мне нельзя. Тонкими шортами не скроешь весомые улики моего стойкого возбуждения, такое под силу лишь мешковатым штанам и не менее мешковатым футболкам. А Лёха возится там внизу, крутится, задевает бедро, и все меньше хочется изворачиваться под странным углом, пряча пах от случайных прикосновений. Хочется потянуться, потереться, толкнуться и сказать что-нибудь вполне недвусмысленное. А Лёха бы удивленно взглянул и кивнул. И взялся бы за пояс штанов и потянул вниз. И взял бы… Меня приводит в чувство не звук рвущейся бумаги, а оглушительный Лёхин вопль: - Ты чё творишь?!! И я тут же отшатываюсь, в полной уверенности, что в процессе забытья уже начал неспешно насиловать призывно приоткрытый Лёхин рот. Грохот табурета проходит лишь по краешку сознания, в отличие от слепящей боли в затылке, встретившимся с полом. И я падаю-падаю-падаю куда-то еще глубже, и там – глубоко, в глухой темноте кто-то гладит мое лицо, трет уши, шею, жестко хватает за плечи, трясет, разбивая тишину умоляющим бормотанием, целует. Целует Лёха. Крепко, взасос, целует и гладит по щекам. Я вытаращился на него, как на пришествие Будды, а он вытаращился в ответ. Испуганно хлопнул ресницами и отшатнулся, машинально облизывая губы. - Лёх?.. – бормочу вопросительно, видно не хило я так башкой приложился, вот и мерещится всякое. А он отполз как-то по-крабьи, развернулся и, походу, линять собрался. Ну на четвереньках далеко не уползешь, попытку побега я пресек молниеносно, прижал к себе спиной, облапил, придавил со всей дури боком к полу, протестующе захрустел рваный кусок бумаги. - Ты чё? Лёх… Чё ты?.. – растерянно шепчу в краснеющее ухо. Лёха дышит тяжело и даже не дергается. Молчит. Может я понял не так что-то, или почудилось в бессознанке? Это же Лёха, он не может… Напряженный такой, распластанный, вот тут – подо мной фактически. Вздыхает. Отпустить бы надо, наверное, что я? Машинально оглаживаю ладонью – грудь, живот, бедро – такое доступное сейчас тело. Я не думал даже ничего такого, просто не удержался, и так давно представлял все красочно, что оно уже совсем знакомым стало. А Лёха вытянулся настолько податливо, что крышу снесло махом, и я провел рукой еще раз, уже увереннее, с нажимом по голой коже. - Бля-а-а-а… - глухо простонал Лёха, и я погиб. Я отымел бы его сейчас даже если бы он был против, но Лёха не против. Совсем не против, достаточно ухватить его член, сминая в горсти тонкую ткань шорт, чтобы удостовериться, насколько он готов. Настолько, что нетерпеливо толкается в ладонь, а меня трясет мелкой недоверчивой дрожью, даже сейчас недоверчивой, ровно до тех пор, пока он не тянет нетерпеливо с себя шорты, шепча умоляюще: - Сними это, сними… Макс. Податливый, мягкий и, в тоже время, резкий, голодный, он неровными рывками дергается навстречу, а я двигаю ладонью вдоль ствола, согласно ускоряя темп, и на самого себя мне становится как-то похрен. Мне достаточно. Сейчас достаточно. Прижиматься вплотную, дышать во взмокший затылок, чувствовать Лёхины пальцы, вцепившиеся в бедро, слышать. Слышать надсадные Лёхины стоны по ускоренной спирали, выше и выше, в такт нарастающему ритму резких жадных фрикций. Достаточно слышать, чтобы кончить следом на оборвавшейся высокой хриплой ноте. - Охренеть… - сорванным голосом шепчет Лёха. - Угу… - не могу не согласиться. Зажмурившись, тяжело дышу в Лёхин загривок, лениво гуляет ладонь по мокрому от пота телу, и испачканные штаны - это последнее, что меня сейчас волнует. Лёха тут. И где-то рядом громко бухает Лёхино сердце. - Круто… - протяжно выдыхает он. – Гораздо круче, чем я себе представлял. - А ты представлял? – растерянно интересуюсь я. - Ещё бы! Хочешь, покажу - что? – хищно мурлычет Лёха, а рука по-хозяйски хватает меня за ягодицу. Хочу.