Сведи мои шансы к нулю.

- Отсюда, за последние три месяца мы вынесли вперед ногами девятнадцатого по счету. Отвечать четко и по существу на вопрос «Сколько?» он не привык. Много. Безмерно много мертвых, сожранных, вывернутых наизнанку. Немерено. Смотреть, как пропадает в раскрытом громадном рту отчаянно тянущаяся к жизни рука – привычно. Нормально. В порядке вещей вполне. Когда это происходило, почему-то именно за ним прибегали позеленевшие от ужаса офицеры, служащие, дети – обыкновенные дети с мокрыми, дико расширенными от страха и отвращения глазами, на грани истерики или обморока, а он… Он вставал и шел за ними следом по глубоким длинным коридорам спокойно, четко и размеренно, идеально отстукивая от каменных стен эхо собственных выверенных шагов, полностью заглушая хрипы загнанного, испуганного дыхания, отзвук семенящих шагов совсем рядом. Они боялись. Кто бы они ни были, они смертельно боялись этого до трясущихся, безжалостно потеющих рук, до подкашивающихся коленей, до леденящего холода, остро скручивающего все существо по костям. Капрал Ривай сухо толкал еле приоткрытую дверь и тихо приказывал поднести ему табурет, доставая из-за пояса белоснежных брюк идеально заточенный нож, бесстрашно поднимая взгляд прямо в оледеневшие, застывшие глаза напротив. Или вывалившиеся из орбит, не важно, совсем не важно на самом деле... Суть всегда была одна. Он не ожидал, когда это случилось в девятнадцатый раз за прошедшие месяцы, он был равнодушен ко всему, он думал о своем, не слушая нескончаемую болтовню очкастой девки, втирающей ему какую-то чепуху о новых экспериментах, перегоняющей его на несколько шагов, чуть ли не подскакивающей от нетерпения на месте, смеющейся, смеющейся, смеющейся… Ирвин послал их за дополнительным оборудованием для очередной предстоящей миссии, в один из дальних пыльных складов верхних этажей, и Ханджи толкнула скрипнувшую дверь резко, бодро и весело, порывисто ступила на порог полутемной, освещенной только горящей свечой из коридора, комнаты. Не вскрикнула даже – неосознанно моргнула пару раз, отступила на пару шагов, врезалась в него спиной, молчаливо застыла окаменевшим изваянием на месте. Он не видел из-за ее плеча, но догадался сразу – на мгновение согнувшись пополам, не раздумывая ни секунды, жестко и больно развернул к себе, прижимая опущенную голову к своему плечу, стиснул в стальных объятиях до хруста костей, одной рукой зажимая ей рот, подавляя немой крик, другой быстро и ловко нащупывая за поясом ледяное лезвие неизменного ножа. Когда это случалось, почему-то постоянно посылали за ним. Видя у своего лица ее надломившуюся в болезненной судороге улыбку, он почти мог себе ответить, почему… *** - Смейся или плачь, малыш. Плачь, у тебя глаза покраснели, не сдерживайся. Или прочисти желудок на крайний случай... Слышишь меня? Только не смотри таким взглядом, будто сейчас себе башку на месте прострелишь. Только попробуй, дорогой, я тебе в ногу выстрелю и руки переломаю. А когда приедем обратно, вслух буду зачитывать все недавние отчеты о своих милашках: вот тогда точно с жизнью расстаться захочешь. А сейчас, не думай даже. Ривай презрительно хмыкнул и отвел в сторону болезненно-сухой взгляд. Зоэ падала. Падала, вниз, на грязную землю, вслед подкашивающимся ногам выше названного «малыша», по размерам не уступавшему даже громиле Брауну, который в свои шестнадцать выглядел, как огромный здоровенный мужик со сталью вместо мышц. Зоэ падала, медленно приглаживая тонкой ладонью широкую, мелко вздрагивающую от сдавленных, несдерживаемых уже рыданий мальчишескую спину, опускалась вместе с ним на колени в размозженную придорожную слякоть, пока мелкий идиот сжимал ее в судорожных объятиях, не сдерживая уже себя – несчастный, беспомощный и раздавленный, как десятки, как сотни, тысячи существ этой проклятой навечно земли. Они понесли слишком много убытков за очередную вылазку, а пацан не виноват в конце концов, что в первый свой выход за стены ему не повезло сдохнуть в очередной, плавно смыкающейся над головой, пасти… Все-таки не повезло. Зоэ падала, и на фоне огромного, сгорбленного от рыданий кадета, она – всегда высокая и смеющаяся, еще минуту назад решительно и ловко хватавшая его за воротник смятой рубашки, как Йегера недавно, как Ауруо когда-то, настолько остро и болезненно показалась Риваю всего лишь маленькой беззащитной женщиной, в разы уменьшившейся под напором своего – исключительно личного страха, что у него сбилось на мгновение дыхание, сжались в кулаки задрожавшие от перенапряжения руки, скрутило внизу тяжело и безжалостно. Ривай подошел и с силой выдрал сопротивляющуюся идиотку из пальцев даже не заметившего ничего солдата. Ривай был уверен – сегодня вечером он не будет вынимать из петли знакомую безмозглую башку, точным движением пальцев закрывая тому пустые глаза, равнодушно накрывая недвижимое тело темным грубым полотном. - Только не говори, что тебя это подкосило. У тебя такое лицо, будто сама готова с крыши с разбегу сброситься. Зоэ не боялась. Зоэ ничего в этом гребанном мире, состоящем из сплошного, животного страха, не боялась. Она была молниеносным ветром, сокрушительной бурей, всепоглощающим ураганом; ублюдочные десятиметровые твари в ее присутствии терялись, растерянно хлопая громадными своими глазами, запутывались и пугались, пытаясь отследить молниеносно летящее по воздуху, счастливо орущее тело по намеченной траектории. Зоэ никогда не боялась того, чего бояться было нужно, поэтому он с трудом скрыл от самого себя удивление, когда нашел ее на холодном полу пустеющего коридора, неподалеку от комнаты, где они часом ранее обнаружили мертвого солдата. Девятнадцатого по счету за последние три месяца... - А зачем мне напрягаться? Если мне понадобится, ты сам меня убьешь. Я всегда умела провоцировать тебя. Она улыбалась снова: нагло, бесстыдно, совсем не вымученно – он мог ударить ее или разложить тут же на каменных половицах, с тонким, отрешенным удовольствием наблюдая, как медленно на обветренных влажных губах угасает бесконечная улыбка, как в глубине распахнутых в удивлении глаз отблесками настенных свеч начинает-таки мелькать горькое, почти осуждающее понимание. Зоэ глубоко вздохнула и зашлась в очередном приступе судорожного кашля – он помнил, она серьезно простудилась на днях, пока под осенним ливнем без прикрытия бегала к своим сраным подопытным, чтобы натянуть им дополнительный навес над головой – не дай бог, промокнут! Он впервые ударил ее в тот вечер, когда притащил – замерзшую, промокшую до нитки в свою комнату, хлестко и коротко влепил кончиками пальцев по краснеющей вмиг щеке, волоком втаскивая в тесную ванную комнату – а потом долго стоял с ней в одежде под обжигающе горячими струями воды, сквозь зубы выдавливая скупые извинения, а потом безжалостно заматывал во все имеющиеся пледы: смеющуюся, легкомысленно подтирающую рукавом рубашки собственные сопли, еле сдерживаясь, чтобы смертельно не усилить хватку у самого горла, не отпуская до самого конца, пока смех не утихнет, улыбка не застынет на счастливом лице навечно… Навсегда уже точно. Выдохнул, ослабил хватку. Он не убьет ее, как бы она ни старалась спровоцировать его. Он не убьет ее, а когда все закончится, возьмет замуж и насильно увезет в самый отдаленный угол мира, где их никто никогда не найдет. Просто так. Ради принципа. Даже если это «когда» никогда не превратится в нечто большее… Даже если так. На днях он чуть ли не выгрызал Ирвину глотку, чтобы тот не пускал Зоэ на предстоящую вылазку – ее с высоченной температурой невозможно уложить в кровать, а вчера он мельком увидел на ее носовом платке следы потемневшей крови, когда, мучительно задыхаясь от кашля, она прикрывала рот тонкой скомканной тканью, мимолетно утирала с уголков глаз выступившие от резкой боли слезы. Зоэ падала. А он из гордости не спешил протягивать ей руку… *** Так сплошной мрак пожирает пламя всепоглощающего пожара. Ему потемнело в глазах на пару добрых секунд, показавшихся часами, пока перед ними на две части разорвало неизвестного ему солдата, пятнадцатиметровая тварь, которую они никак не могли прикончить, одним движением ладони крушила этажи каменных домов, направо и налево, словно букашек, раскидывая людей по ближайшим окрестностям. Ему потемнело в глазах, когда она с улыбкой подловила его размытый взгляд своим – и со всей силы сорвалась с места, взлетая, словно падая, к самой земле – туда, где было особенно опасно, туда, где смогла бы выжить только она, благодаря нечеловеческой прыткости и скорости, туда, где у обычного человека шансы выжить приравнивались к нулю. Ему потемнело в глазах, когда она, надрывая не окончательно выздоровевшее еще горло, оглушительно проорала ему снизу «Руби его!», тормозя ногами о стену ближайшего здания, окончательно опутывая тонкими прочными тросами огромные ноги, и он не стал медлить. Лезвия прошили кожу от шеи до самого позвоночника, он рвал ее: рвал резко и безжалостно, разрезая собственные ладони в кровь, до болезненного хруста челюсти стискивая скрипящие зубы, не останавливаясь ни на миг – у самого окончания разрубая стальными клинками ослабшие ее тросы, он в последний момент успевал, схватив ее на руки, увернуться от тяжело падающего наземь, на глазах разлагающегося, окровавленного тела. Так солнце замерзает, оледенев до синевы. Впервые за долгое время его прострелило не-равнодушием, когда напуганный до смерти Бернер сообщил, что вот уже как час майор Ханджи пропала без вести, с оглушительным смехом отвлекая подальше от отряда очередного экспоната. Впервые за долгое время ему сжало внутренности ледяным не-безразличием: он чуть не убил дрожащего от ужаса и волнения мальчишку, а когда тот предложил свою помощь в поисках, брезгливо проводил его взглядом в пол-оборота – медленно развернулся в сторону запада. Она не должна умереть. Она не должна умереть, потому что когда он найдет ее – она будет молиться, чтобы он соизволил оставить ее в живых… *** Так выстрелы молний взрывают на ошметки синеву высокого лазурного неба. Он нашел ее без сознания на участке выгоревшей местами земли и, склоняясь близко-близко над непривычно спокойным, умиротворенным лицом, опускаясь все ниже и ниже; его подкосило наконец – изрезанные тросами голые руки в последнюю секунду успели опереться о твердую землю по обе стороны от этого самого лица: загоревшего под палящим солнцем, красивого в исключительном, диком своем порыве, когда улыбка обнажает ровные хищные зубы, когда у глаз от нескончаемого смеха появляются мелкие морщинки. Острые темные ресницы, отливающие на свету медной рыжиной, черные брови, четкими стрелами оттеняющие умный лоб – не аристократический совсем, обыкновенный даже. А потом его с размаху ударило под дых, и рука, нащупывающая слева биение неутихающего сердца, дрогнула загнанно, судорожно сжала на груди смятую ткань желтой рубашки - слабые пуговицы отлетали и терялись в пожухлой траве бесшумно, заставляя скомканную ткань сползать по бокам мучительно медленно, если бы не была она жадно распахнута нетерпеливыми руками до этого. Зоэ – молчала. Впервые за столь долгое время в его присутствии Зоэ молчала и, медленно надавливая большим пальцем на ее сомкнутые губы, он мог наконец-то, ему больше никто не мог запретить глотать раскрытыми губами, забирать себе все ее сиплые тихие вздохи, осознавать, что обнаженная грудь под его ладонью теплая и мягкая, что развевающаяся на ветру длинная юбка, ненавязчиво очерчивающая упругие бедра, целомудренно скрывающая голые длинные ноги, подошла бы ей намного больше чертовых форменных брюк, что гибкие кости запястий и узких лодыжек на самом деле хрупкие и ломкие – ему ничего не стоит прижать их одним резким движением к земле, больно выворачивая в случае слабого сопротивления, но… Никто здесь не сопротивляется и сопротивляться не собирается… И от этого осознания у него мутилось в голове похуже, чем в предсмертной лихорадке, вывалянные в земле, белые некогда брюки полетели в сторону поспешным движением руки, Зоэ падала, лежа на земле, и он вместе с ней, разводя не сомкнутые колени ледяными ладонями, под первые капли пресной воды, разразившейся на них вместе с раскатом разрывающего безмолвную тишину грома, склоняясь над ее лицом, безжалостно сокращая последние сантиметры до раскрытых насильно губ. Ривай закрыл глаза и собрал губами холодные капли с дрогнувших век. Когда Ханджи медленно открыла глаза, доверчиво заглядывая в его полуприкрытые взгляд, он до упора опустился вниз, и на последних секундах успел предусмотрительно зажать ей рот раскрытой рукой. Небо, взорвавшись у него внутри горящими раскаленными звездами, потухло у него над головой с последним отблеском слепящего солнца. Ривай усмехнулся и мысленно проклял весь мир самыми страшными словами, на которые когда-либо был способен. Ему потемнело в глазах, когда в распахнутых глазах Зоэ, кроме горькой растерянности, он не увидел ни намека на страх… Она никогда не боялась того, чего бояться было нужно, он помнил. Смейся или плачь, Зоэ. Смейся или плачь. Либо – умри. Другого не дано. Ривай знает...