not alone

Они до сих пор жили рядом. Не было никаких обид, никакой неприязни, и никто из них не сменил место жительства. До сих пор вид из окон их квартир был одинаков — старое, но красивое дерево. Высокое, бесконечное. Детьми, Нацу и Грей мечтали забраться на самую его вершину. Детьми постарше того беззаботного возраста, они ходили мимо него в школу и восхищались его высотой. В старшей школе, они обращали на него все меньше и меньше внимания. На первом курсе, когда поняли, что друг к другу неправильно тянет, дерево расцвело так, как никогда не цвело. И они вновь обратили на него свое внимание, вспоминали детство и смеялись. Драгнил мог докоснуться веток этого дерева прямо из окна квартиры Фуллбастера, практически вываливаясь с третьего этажа. Грей вовремя возвращался в гостиную, откуда дерево видно лучше всего, успевал вытащить Нацу обратно в помещение. Этот дурак, брюнет не сомневается, ничего бы себе не сломал, везучий больно. А нервы бы Грею здорово потрепал. Воспоминания жесткой волной хлынули Нацу в лицо, как если бы он подставил его морю во время прилива. Дерево все еще хранило свои могучие ветви, но уже два года как осыпалось и больше не цвело. Нацу знает, что у Грея все хорошо. Все, кроме одного. Нацу здоровается с Фуллбастером иногда, пересекаясь с ним на лестничной площадке рано утром и поздно ночью, спрашивает про здоровье отца Грея, переживания никуда не делись, они крепко-накрепко искренней привычкой засели в глубинах души Драгнила. Спросив о все том же совсем недавно, Грей не ответил ничего внятного, звеня связкой ключей. Нацу против собственной воли включил свой неуклюжий переживатель. Это было три дня назад. Он уже три дня не сталкивался с Греем на чертовой лестничной площадке. Они расстались, когда это стало слишком сложным бременем. Без ссор, которые для них были обычным делом. Без обвинений, которые были бы вполне уместны. Без сожалений первое время, без желания все вернуть. А когда все это резко вдарило по мозгам, возможностей уже не было. Сожалеть — поздно, возвращать — бесполезно. Нацу оставил этот эпизод своей жизни в прошлом, пометив как "приятные воспоминания и бесценный опыт". Но что с ним в своей памяти сделал Грей, Нацу никогда не узнает. Остается только отбросив это жить дальше. Странно, что тяжело. Даже потряхивает иногда. Воспоминания, которые должны греть, нешуточно распаляют, а опыт, который должен помочь в дальнейшей жизни, хочется возобновить и продолжить получать вечно. Нацу серьезно воспламеняется при виде Грея, но тухнет до того, как решается крикнуть что-то абсолютно в его стиле. Вроде "эй, бака, кто же так уходит" спустя два года и не менее нелепое "ты забыл у меня кое-что из своих вещей тогда". Хотя, это же Нацу. Грей наверняка ответил бы что-то вроде "а как мне надо было уйти? расскажешь?" или "вот как? пойдем, отдашь мне это". Потому что никто не поймет идиота Нацу лучше идиота Грея. Они росли вместе. Они… нелепые части одного нелепого целого. Бракованный паззл. Ничего лучше определения "нелепые" не подходит их отношениям. Нелепые, но прочные. Даже сейчас, Драгнил чувствует, понимает, что ничего не исчезло со временем. На сто процентов сказать, что у Грея так же, он не может, но хочет хотя бы попробовать. Так, чтобы Грей услышал. Они оба сейчас даже не вспомнят, из-за чего расстались. — Так не пойдет! Шумно вздохнув, Нацу спрыгивает с дивана и бежит к входной двери. Кое-как натягивает кеды и выбегает из квартиры. Его сердце рвется на части, на неаккуратные и большие части, когда он сталкивается с Греем, который все это время стоял здесь. И ждал чего-то. Хотел что-то сделать?.. — Грей. Драгнил в смятении. Он хлопает своими большими глазами, а Грею все больше и сильнее хочется его обнять. Зарыться носом в розовые лохматые волосы, сказать миллион ненужных слов и одно какое-нибудь важное, нужное. Хочется, чтобы Нацу его успокоил. Как в детстве, как маленького. Когда они играли в "казаки-разбойники" с ребятами постарше, а Грей уже тогда не мог предать, подвести Драгнила. Когда Грея пытали, намереваясь выведать слово, и это доходило до крайностей. Когда Нацу палкой хлестал старших, получая в ответ ряд издевательств в сорванном крике, и даже пинки — Грей помнит, самый жестокий был ногой в солнечное сплетение. Но Драгнил забывал о боли своей, если Грей испытывал ее тоже. Он вымещал всю свою боль болью Грея, впитывая ее, словно губка для мытья посуды, и даже гордясь этим. Обнимая, Нацу всегда хлопал Грея по спине своей широкой ладонью. Огонь и лед, которые в конце концов одинаково горячие до холода, одинаково холодные до ожогов и, определенно, друг другу нужные. Им плевать было на то, что они заведомо не подходили друг для друга, это не так уж и важно, когда твои желания отличаются от реальности, навязывающей свои правила. Только ты сам вправе диктовать себе правила, и никто другой. В правилах Нацу есть один такой пункт, который он еще в детстве выдумал себе сам и до сих пор следовал ему беспрекословно — успокаивать Грея, что бы не случилось, несмотря на размеры этой самой боли. Грей думал, что Нацу злится. И он совсем забыл, что Нацу злился на всех, но только не на него. Он говорил, что злоба — это огонь внутри него, всепоражающий и жестокий. Но ради Грея, Нацу научился этим огнем согревать. Драгнил сам для себя решил, что Грея он всегда будет греть, вне зависимости от обстоятельств. Он даже не забыл это Фуллбастеру сказать, смущаясь по-детски. Тогда Грей чуть не задушил его подушкой, но пока Нацу пыхтел под ней и пытался вырваться, брюнет счастливо улыбался. У них с Нацу были одинаковые улыбки — без передних молочных зубов. Так давно. А сейчас, на кончиках пальцев Грея, на центре ладони и на самих венах в запястье скапливается желание. На мольбы нет сил, силы остались только на то, чтобы упасть в сильные руки Нацу и будь что будет. Грей и сейчас знает, что Нацу его поймает. Словно они и не расставались вовсе. Словно и не было этих двух лет друг без друга. Не верится. И, в то же время, ничего такого. Противоречивые чувства. Нацу и правда ловит. — Ты чего? Что-то со стариком, да? — в голосе Нацу Грей слышит не жалость, не шок, не волнение. А боль и страх, которые сам Грей сейчас чувствует лучше всего. Как быть дальше? Как жить, зная, что больше нет кровно родных тебе людей? Неизвестность пугает. А Драгнил высасывает из Грея всю боль от потери близкого человека и весь страх перед неизвестностью, оставляя лишь отголоски. Которые, Грей уверен, исчезнут со временем и нормальным, десятичасовым, сном. Нельзя же так убиваться. А Грей всегда думает о плохом в одиночестве. Теперь… одиночество вновь что-то неизвестное, далекое? Ведь Грей все же падает, а Нацу все же ловит его. Как обычно Грей ловил Драгнила, не давая тому выпасть из окна. Грей ловит его в прямом смысле, Нацу — в переносном, ментальном. И гладит сейчас по более широкой, чем в детстве, спине. Как самый близкий, родной человек. Как если бы ничего не изменилось. А может, ничего и не?.. — Умер. И… — Грей осекается, он почти открывается перед Драгнилом, но старается не быть совсем размазней и заканчивает иначе, нежели задумывал. — его кремируют завтра. — Ты хотел сказать, что нам нужно выплакаться, чтобы на похоронах быть бодрячком и все такое. — Нацу совсем без насмешки ухмыляется, затаскивает Грея в свою квартиру и громко, отчего-то, хлопает дверью. Фуллбастер понимает, когда Нацу стаскивает с себя кроссовки — его пальцы дрожат, потому что отец Грея был для него таким же отцом. Проходит минута времени, все эти шестьдесят секунд Грей слышит непрекращающийся топот по квартире. По истечению минуты, Нацу возвращается в прихожую и цапает Грея под локоть. — Ты здесь, кажется, сто тыщ раз был. Чего не проходишь? А Грей и забыл, какой Нацу красивый. Он, оказывается, ставил чайник и наводил видимый порядок в комнатах. — Да, ты прав. Вообще-то, я видел твой дом и не в таком состоянии, мог бы и не париться. Было бы перед кем. У Драгнила что-то щемит в груди. А, наверное, это сердце от радости забилось в щель меж каких-то двух ребер. Грей так близко, Грей холодный, и Нацу это знает. Нацу это не останавливает. Нацу считает своим долгом быть рядом с ним и защищать его от боли. Быть его ловцом снов и защищать Фуллбастера от кошмаров. Хотя им уже давно за двадцать. Им уже давно не пять лет. — Грей. — Ммм? — Не уходи больше отсюда. Возможно, кто-то сейчас играет в "казаки-разбойники" на улице. Может, кто-то пытается залезть на их большое дерево. А Грею кажется, что его больше и силой не вытащишь из этого дома, в котором живет нелепое и шумное создание. Имя которого так же нелепо, но выгравировано на сердце Фуллбастера кем-то сто лет назад. — Вещи мои сам переносить будешь. С Нацу легко. С Нацу легче. С Нацу тепло и ни черта не страшно. Ни капельки. Грея коробит даже — разве может быть так спокойно с кем-то настолько неспокойным? Разве может быть так легко после смерти отца? А он бы, наверное, обрадовался. Взрослые, они все такие. Нацу пищит, понимая, что это значит. Чайник свистит, когда Драгнил сгребает Грея в объятья и шепчет, что дураком был, раз отпустил. Шепчет, что Грей сейчас может все-всем ему высказать, а еще… поплакать, если хочется. — Можешь делать все, что угодно. Еще раз я тебе черта с два дам уйти. Все, что угодно. Грец целует его, как раньше. Так бывает, что мы понимаем что-то важное очень поздно. А кто-то сказал, что лучше поздно, чем никогда. Где же истина? Так или иначе, Грей сейчас понимает. Что слишком долго позволял Нацу нести в себе боль за двоих. Он не должен тащить все это на себе в одиночку. Раз уж они вместе, что у всех их знакомых два года назад в голове не укладывалось, то и боль должны делить на двоих. Так легче и так справедливо. Так Грею хочется. Он целует его губы в надежде, что так даст понять все свои намерения. Все-таки, Фуллбастер не умеет показывать своих чувств, но если вспомнить, то Нацу все видел. И есть большая вероятность того, что он не разучился. На этот раз, Грей и плачет, и находит слова для большого рассказа. Драгнил не смел перебить его ни единого раза, всматриваясь в это лицо, с мужественными чертами лица, с красивыми, темно синими глазами и бледной кожей; вспоминая, как до боли все это любит. Это похоже на то, как просыпаются растения, стоит снегам растаять. Их снега с Греем растаяли сегодня, и все то, что Нацу чувствовал раньше, возвращается сейчас. Оно больше никогда не уйдет. Они засыпают прямо на полу в гостиной — Грей сопит, утыкаясь носом в грудь Драгнила и забросив на него ногу. Нацу же пускает слюни на его темные волосы, и так всегда было. Два года действительно оказались двумя днями. Двумя минутами? Буквально через месяц, дерево во дворе их дома вновь начало цвести. А Грей все так же ругался, просыпаясь утром со стойким ощущением слюны Драгнила в своих волосах.