Если бы не война

Генрих потер уставшие от длительного яркого света глаза, которые с трудом привыкали к полумраку, царившему на улице. Стоял поздний ноябрьский вечер, и выпавший невероятно рано снег звонко похрустывал под ногами, искрясь в неровном свете горевших через один фонарей. Холод пробирал до костей, Генрих поежился в своем не шибко-то и теплом пальто. Сейчас бы у него была хорошая теплая одежда, хорошая обувь, которая не разваливается от сырости. Сейчас бы было все по-другому… …если бы не эта никому не нужная война. События последних лет проносились перед внутренним взором Шварцкопфа с головокружительной быстротой, наскакивая одно на другое, ощущение было такое, что он крутится на детской карусели, и картинка окружающего мира сливается, смазывается. А потом он вдруг резко остановился, и его пошатывает, и тошнота подступает к горлу. Так должно быть себя чувствовала добрая часть поверженной, взорванной изнутри и изувеченной снаружи Германии, которая больше всего сейчас напоминала раскуроченный танк, слишком самоуверенный, поплатившийся сполна. А внутри – обгоревшие, почерневшие от копоти трупы. Генрих видел таких множество после того, как Красная Армия подступила к Берлину. Кто-то сдался, кто-то дрался против своих же, рвал на куски то, что еще осталось, кто-то бежал, а кто-то фанатично верил до самого конца. Из таких, последних, был и дядя Вилли. О нем Генрих старался не думать, но все равно память непроизвольно подбрасывала картину того дня, когда он вынужден был сдать его в руки правосудия. Именно вынужден. Он улыбался и в нетерпении спрашивал у Иоганна – когда же наконец сможет отомстить убийце отца. А что ему еще оставалось? Он просто в очередной раз пошел на поводу у более сильного. И старался не вникать, не понимать того, что убийца Вилли или нет – он его единственная родня, из тех, кому на Генриха было не плевать. Хотя Иоганн и старался убедить друга в том, что уж Вилли-то было точно все равно. И от этих убеждений Генрих хотел бежать. Как и от самого Иоганна. Но он играл, играл, черт возьми, притворялся, лицемерил, с каменным (как ему казалось) лицом выслушивал приговор дяди. Он не простил, да, но и не мог отказаться. Но у него был самый лучший учитель из всех возможных. Генрих остановился, нашарил в кармане пачку папирос, вытянул одну, закурил. Рука тут же замерзла, и он зажал папироску зубами, спрятав руки в карманы. Кто, если не Вайс, научил его так виртуозно притворяться? Саша. Александр. Иоганн. Эти три имени повторял про себя Генрих в тишине допросных комнат, которые в великом множестве пришлось ему посетить. Тысячи, тысячи вопросов из уст офицеров-коммунистов, потом своих же, немцев. Он не совершал никаких преступлений, но имел доступ непосредственно к секретным файлам, был вхож в самые разнообразные круги военной немецкой элиты. Владел информацией. А значит – враг. Генрих как покаявшийся наци, не был заключенным, но относились к нему с недоверием и презрением, особенно немцы. Словно надели на него ошейник, и не спускали с поводка, внимательно следя за племянником нацистского преступника. Его это не удивляло, он давно потерял способность удивляться. И не смотря на то, что Иоганн замолвил за него словечко где-то там, в верхах, Генрих ощущал практически всю тяжесть проигранного сражения. Труднее всего было осознать, что человек, которому Генрих доверял безоговорочно, готов был идти следом даже ни о чем не спрашивая, с уверенностью, которой не могли бы похвастаться самые верные последователи фюрера, - этот человек оказался тем, кого Генрих не знал. Не мог знать, как и никто в Германии. Говорил ли Иоганн хоть единожды ему правду? Генрих думал об этом бессонные ночи напролет, когда лежал в душной комнатке на верхнем этаже дома, уцелевшего при бомбежке. Даже после того, как Иоганн раскрылся, ощущение фальши не только не ушло, но и усилилось. Шварцкопф с трудом тогда сдержался, чтоб не вмазать другу, которого и назвать-то так уже было нельзя. Хотелось избить того до смерти, выплескивая с каждым ударом по живой плоти безмолвный вопль – за что?! Но эти серые непроницаемые глаза смотрели безжалостно и открыто, и Генриху казалось, что ледяной ветер проходит сквозь него, вычищая всю грязь, делая его кристально чистым перед этим взглядом. Но Генрих только плотнее сжимал губы, и делал то, что велели ему Иоганн и внутреннее чувство справедливости. Долго и тонко балансировав, весы, наконец, качнулись. Он перестал пить. Саша радовался, хвалил его, говорил, что он поступает как настоящий советский человек. Генрих отшучивался, нес какую-то высокопарную чушь, они рассуждали о том, как обязательно две разбитые друг другом страны встанут на ноги, стряхивая со своих лиц обломки и пепел. И ничего не было. Не было советского шпиона, не было бывшего наци. А потом Генрих метался из угла в угол, мерил шагами комнату, зажимая ладонью рот, чтоб не издать ни звука. Белов уходил и никогда не видел ничего подобного. А потом исчез вовсе, Генриху сказали, что Александр вернулся на Родину. Генрих прямо так и услышал у себя в голове – на _Родину_, представляя, как сказал бы это слово тот человек, Иоганн Вайс. Он остался один. Лицемерить, латать дыры, возводить новые стены, разгребать завалы, восстанавливать, налаживать чужую жизнь. Чужую – потому что его собственная была где-то в другом месте. Эти руины, обессиленная, опозоренная нация, земля – просто не могло быть все это его, Генриха, жизнью. Уехать в Латвию. Так думал он, не осознавая практически, что скрывается за этим желанием не только отвращение ко всему немецкому. Там был Иоганн, точнее, воспоминание о нем, тогдашнем. Самый воздух был там словно пропитан терпким запахом его сигарет. И Генрих хоть на мгновение хотел закрыть глаза и отрешиться от виденного за эти короткие четыре года. Концентрационные лагеря, тысячи невинных людей, приговоренных к страшной мучительной смерти. Предательство ради власти, ненависть вместо любви. И тонны лжи. Смахнуть бы все это ладонью с лица земли, как хлебные крошки со стола. Найти Иоганна. Сашу. И услышать от него правду. Вымолить на коленях, если понадобится. Но он понимал, что никуда не уедет. Его не отпустят. Может быть , по прошествии лет, когда утихнет буря. Генрих докурил сигарету, задумавшись, даже не заметил, как стало жечь губы. Выбросил окурок в снег, слушая стук поддавшегося внезапному порыву сердца. Нет, он не имеет права на все эти желания. Не имеет права на разочарование и боль. Он должен выплатить всю дань своему народу, и всем другим, всю, до последнего неловкого слова «люблю»...