Немного правды об Учиха Итачи

Учиху сваливает конкретно – просто распластывает по гостиничной кровати лихорадкой, рвотой и приступами кровавого кашля. – Ну, хоть поноса нет, – оптимистично замечает Кисаме, подавая напарнику стакан отвара. Тот смотрит в ответ сумрачно, недобро, впечатление усиливается левым глазом, залитым кровью из лопнувшего сосуда, явно собирается что-то сказать, но вместо этого опять утыкается в пластиковый гостиничный таз. Кисаме проматывает в памяти последние миссии: ни подозрительных дзюцу, ни веществ… Может, просто съел чего-то не того? Хотя вряд ли, несмотря на болезненность, желудок у напарника крепкий – переварит хоть гвозди. Но что тогда? Учиха заканчивает блевать, полощет рот водой. А может, сотрясение? Или переутомление – подарок от Тоцука-но цуруги? – Противорвотного? – Уже. И вправду: вокруг постели Учихи валяются открытые пачки и использованные свитки. – Утром выходим. Кисаме кажется, что он ослышался. – А может?.. – Утром. Дейдара и Сасори уже в пути, мы должны прикрыть их отход. Кисаме пожимает плечами: – Как скажете. И все же, чего вас полоскает-то так? Учиха устало откидывается на кровати, его посеревшее лицо почти сливается с застиранной гостиничной наволочкой. – Не знаю, – наконец, после долгого молчания, говорит он. Кисаме достает из поясной сумки свиток с графиком миссий, задумчиво обводит ближайшие даты корявым ногтем и понимает, что так дело не пойдет. – Я скоро, – говорит он, выходя из номера. Учиха не отвечает, наверняка задремал. Найти в этой глуши приличного нин-медика, владеющего диагностическими дзюцу, оказывается тяжело, но Кисаме, потратив изрядно денег и начистив пару любопытствующих морд, все же справляется с задачей. Выйдя на задний двор местной забегаловки, он пару секунд с отвращением разглядывает груду тряпок, сваленных на сене вперемешку с конским дерьмом в углу стойла. – Охира Мики? – на всякий случай уточняет Кисаме. Гора тряпок издает нечленораздельный стон и чуть шевелится. Кисаме, не церемонясь, ударяет ногой туда, где предположительно должны быть ребра. Тряпки начинают шевелиться активнее, окрестности оглашаются матом. Прислушавшись, Кисаме разбирает в чужом голосе отчетливый акцент выходца из Ветра. – Охира Мики, – кивает Кисаме и хватает свою находку за шкирку. В нос бьет запах немытого тела, мочи и перегара, но это дело поправимое – Кисаме притаскивает Охиру на берег реки, выбирает место глубже и бросает в воду. От рева стремительно трезвеющего Охиры закладывает уши, но Кисаме невозмутимо сидит на берегу, вооружившись длинной палкой. – Если ты не заткнешься, я сломаю тебе правую ногу, – предупреждает Кисаме. – Если вылезешь раньше, чем смоешь вонь – левую. Охира, продрав глаза и поняв, что перед ним шиноби, заметно притихает, только бухтит себе что-то под нос да старательно скребет кожу речным песком. – Я все! – кричит он, стоя по пояс в воде десять минут спустя. – Больше не воняешь? Охира задирает руку и демонстративно нюхает подмышку в мокрой поросли волос. – Благоухаю, как стадо роз. – Ну-ну, попизди мне тут еще. Ладно, выходи. Охира охотно выбирается из воды, садится на траву и принимается, было, натягивать свои мокрые тряпки, но Кисаме останавливает его ударом палки по спине. – Нет. – Мне ходить голым? Кисаме в задумчивости смотрит на жалкую тушку Охиры и думает, что престарелый алкаш с заметным пузом и нелепым стручком между ног едва ли устроит Учиху в качестве медика. Он щелкает кнопками своего дорожного плаща. – Надень. Охира быстро кутается в плотную ткань, блаженно жмурится и перестает дрожать. Под шлейфом из ароматов пьянства и уличной жизни обнаруживается запах беты. – Кого лечить надо? – сходу спрашивает он, сверкая протрезвевшими, а оттого вдруг ставшими хитро-цепкими глазками. – Какой ранг? – Токубецу дзенин. Был. – С легкой грустью говорит Охира. – Руки уже не те, конечно, да и талант изрядно пообтрепался, но если что по мелочи, то запросто. Порезы, ожоги, даже огнестрелы, хотя мороки с ними… Или если с конца закапало – вмиг верну в строй. Кисаме скрещивает руки на груди, внимательно оглядывает собеседника. – Давно списали? – Да лет двенадцать уже… С тех пор, как казекаге, песок ему колыбелью, после смерти жены умом тронулся, – явно нехотя признается Охира. Кисаме кивает, он слышал, что в тот год ряды шиноби Суны изрядно поредели. – Решил топить горе на дне бутылки? – хмыкает Кисаме. – Истина в вине, друг мой, – философски вздыхает Охира и зевает во весь рот. Кисаме замечает, что зубы у него белые и крепкие, без единой прогалины и намека на кариес. Значит, не все еще навыки пропил. Кисаме решается – достает кунай, на секунду прикрывает глаза, останавливая ток чакры, и с нажимом проводит лезвием по предплечью. С внутренней стороны, там, где много вен. Рука мигом окрашивается в алый, горячая кровь бодро капает на траву и впитывается в землю. – Лечи. Охира крякает, придвигается ближе и, закусив кончик языка, куполом складывает ладони над местом пореза. Пару секунд ничего не происходит – Кисаме становится все сложнее сдерживать регенерационные механизмы собственного тела – как вдруг меж чужими пальцами загорается зеленоватое свечение медицинского дзюцу. Кожу обдает теплом, порез стягивается слой за слоем, будто его штопают невидимыми нитками. – Вот. Шрам через денек исчезнет, – довольно потирая руки, говорит Охира. Кисаме идет к реке, смывает кровь и внимательно разглядывает результаты чужих трудов: ткани соединены ровно, вены сращены верно, а рубец бледный, почти незаметный. Неплохо для отставного шиноби-алкаша. Кисаме поводит плечами, нормализуя потоки чакры в теле, чувствует, как легким зудом охватывает и полностью сводит свежий шрам. – Ого, кеккей генкай Тумана, если я не ошибаюсь? – присвистывает Охира, с любопытством наблюдающий за его манипуляциями. Ах да, точно, Кисаме же под хенге – ни жабр, ни синей кожи. – Человеку плохо, отчего – неясно. Сможешь диагностировать? – Шиноби, гражданский? – Шиноби. – Кеккей генкай? Кисаме медлит, но все же отвечает: – Да. Додзюцу. – Мде… Гарантировать ничего не буду, но глянуть могу. Кисаме не устраивает такой расклад, но выбирать не приходится – если Учиху не поставить на ноги в ближайшие дни, то Зецу и Пейн возьмут их за яйца. Да и Мадару разочаровывать не хочется. – Даю сто двадцать золотыми, – говорит Кисаме, отлично помнящий, что в этой части континента бумажные деньги не в ходу. – Но ты соглашаешься на Джуин молчания. Охира ежится при упоминании Джуина, однако деньги… деньги решают. – А хер с ним, раз живем! Давай. Но с авансом. Кисаме выгребает из карманов все деньги, прикинув, что это четверть гонорара, ссыпает их в протянутые руки. – А с вами приятно иметь дело, господин нукенин, – заискивающе улыбается Охира. Кисаме поднимается на ноги, отряхивает штаны и строго говорит: – Уговор такой: меньше трепа – больше дела. Понял? – Любой каприз за ваши деньги. *** Учиха выглядит чертовски раздраженным, но едва ли может высказать Кисаме все, что думает – очень уж увлечен блеванием в таз. – Это Охира Мики – бывший нин-медик Суны, комиссован в ранге токубецу дзенина, – говорит Кисаме, проходя в номер. Охира мнется где-то за его спиной и с интересом пялится на Самехаду, лежащую на койке. – Он поможет. Учиха вытирает рот куском бинта обмотки, в измождении закрывает глаза. Кисаме замечает, что в тазу сплошь желудочный сок да вода – это точно не отравление, значит, не зря он притащил сюда Охиру. – Вы позволите? Учиха с мукой в лице смотрит на Кисаме. – Условились на Джуин. Если будет артачиться – пришью как собаку, – рапортует Кисаме. – Хорошо, – хрипло выдыхает Учиха и активирует шаринган. Ну еще бы – подпускать к себе кого-то на расстояние удара и без шарингана… Учиха. Охира осторожно подходит к постели, деликатно отодвигает таз и встает на колени. – Расслабьтесь, – просит он. – Замедлите потоки чакры. Учиха выдыхает через нос, обмякает. Охира плавно ведет ладонями вдоль тела напарника, разливая по бледной коже и простыне зеленоватое свечение, Кисаме внимательно наблюдает за всеми манипуляциями, готовый в любую секунду оторвать ему башку. Руки Охиры замирают над животом Учихи, он хмурится, яркость свечения нарастает, становясь почти ослепительной. – Ну и дела. Учиха опасно сверкает из-под ресниц шаринганом, и Охира спешит объясниться. – Я не уверен… в смысле, это очень маловероятно, но… А погодите-ка, давайте еще раз гляну. Можете задрать футболку? Учиха тянет подол футболки наверх, ладони Охиры, прежде висевшие в воздухе, ложатся прямо на живот напарника. Тот вздрагивает – под кожей проступают мышцы. – Тс-с, расслабьтесь, прошу. Учиха гасит шаринган, секунды идут одна за другой в томительной тишине. Наконец, дзюцу гаснет, Охира, старчески охнув, поднимается с колен, вытирает со лба крупные капли пота. – Ну? – не выдерживает первым Кисаме. – Это деликатный вопрос, – вдруг, словно смущаясь, говорит Охира, обращаясь к Учиха. – Вы хотите, чтобы я говорил при вашем друге? Кисаме душит смешок – «друге», надо же. – Говорите, – роняет Учиха. – Вы… вы понесли. – Невозможно, – отрезает Учиха, не изменившись в лице. – Да, соглашусь, с вашей физиологией это удивительно, но… это правда. Я проверил дважды. В номере наступает молчание, Учиха лежит неподвижно, кажется, даже не дыша. – Да ты пиздишь, старик, – Кисаме скрещивает руки на груди. – Симптомы первого триместра налицо, – качает головой Охира. – Я не ошибаюсь. – Срок? – вдруг спрашивает Учиха так спокойно, будто речь идет о погоде. – Семнадцать, может, девятнадцать недель, я не уверен, все же давненько этим не занимался, к тому же, мужчины-омеги – редкость в практике нин-медика. Да и плод какой-то… аномальный, – разводит руками Охира, а потом вдруг смотрит на Кисаме, прищурившись. – Вы ведь из Тумана? Под хенге, как я понимаю? – К чему ведешь-то? – хмурится Кисаме. – Я не из праздного любопытства уточняю, это важно для диагностики. – Да, – отвечает за Кисаме Учиха. – Опережая ваш второй вопрос – я понес от него. – Тогда все становится понятнее, – Охира трет переносицу и пускается в объяснения: – Понимаете, это конфликт измененных геномов: додзюцу вроде шарингана плохо совместимы с модификациями Тумана; протеины, вырабатываемые вашими организмами слишком схожи… – … и мое тело не распознает беременность как беременность, – заканчивает за Охиру Учиха. – Верно, – светлеет в лице нин-медик. – Подожди-ка, – прерывает поток умных слов Кисаме. – Хочешь сказать, что все эти проблемы от того, что я не вытащил вовремя? – Эм-м, ну-у… можно рассматривать сложившуюся ситуацию как закономерное следствие этого факта, – уклончиво отвечает Охира. – Ну заебись, – Кисаме отодвигает Самехаду к стене и садится на скрипящую койку. На секунду ему ужасно хочется ткнуть Учихе в лицо некогда произнесенной им фразой про «ничего не изменится», но он молчит. Напарнику наверняка и без него паршиво. Учиха вдруг приподнимается на локтях, а потом и вовсе садится, опустив ноги на пол. Его бледное лицо преисполнено мрачной сосредоточенности и решимости. – Вам доводилось проводить аборты? – Было дело, еще в Суне подхалтуривал… – Охира смотрит на Учиху и качает головой. – Но у вас там все очень… необычно. – Конкретнее, – устало и чуть раздраженно командует напарник. – Ваша репродуктивная система недоразвита, словно остановилась на уровне раннего пубертатного периода, к тому же деформирована – органы расположены неправильно. – Это побочный эффект супрессантов. Третий и четвертый классы. – Четвертый? Сколько лет? – Почти десять. – То есть еще до их официального одобрения? Они ведь даже без исследований тогда были… – Охира замолкает, поймав тяжелый взгляд Учихи. – Я ограничен во времени, – говорит тот. – Но не ограничен в средствах. Охира переводит взгляд с Учихи на Кисаме и обратно, не то осуждающе, не то понимающе качает головой. – Был у меня в столице один знакомый… *** Они связываются с Зецу, и Учиха с непроницаемым лицом вешает ему на уши какую-то замудреную лапшу. Кисаме даже не вслушивается – напарнику виднее, что и как пиздеть высокому начальству. Зецу, судя по тому, что даже черная половина не возбухает, верит Учихе. Но на всякий случай они избавляются от предполагаемой слежки – создают клонов, надевают неприметные личины хенге и полностью скрывают чакру. Вздумай Зецу шпионить за ними всерьез, эти предосторожности едва ли спасут их, но у того находятся дела важнее – их манипуляции остаются незамеченными. До столицы Ветра они добираются за четыре дня, хотя обычно такой путь занял бы у них не больше двух суток – Учиха совсем плох. Знакомым Охиры оказывается отставной дзенин Суны по имени Мори Обути, тоже некогда попавший под немилость казекаге, но сумевший остаться в стране и даже открывший свою частную практику. – Вы от Мики? – улыбается невысокий плотный мужчина в круглых очках. – Уже сто лет о нем ничего не слышал, совсем потерялся старик. А вы проходите, присаживайтесь. Чаю? Кофе? Воды? Кисаме качает головой: его раздражает светская вежливость гражданских, а бывший шиноби, пытающийся ей подражать, отвратителен ему вдвойне. – Мы по делу, – сухо говорит Учиха, устало опускаясь в кожаное кресло и поправляя подол пропыленного плаща. Кисаме садится в соседнее – хрупкая мебель явно не рассчитана на людей его габаритов. – Вы все еще работаете с шиноби? Мори, сообразив, что дело пахнет серьезными деньгами, а если быть несговорчивым, то и серьезными проблемами, мигом избавляется от приторной улыбочки, садится за стол и складывает ладони в замок. – Работаю. Какие конкретно виды нин-медицинских услуг вас интересуют? – Вы согласны на Джуин молчания? Мори чуть бледнеет, вертит на безымянном пальце массивное золотое кольцо, поворачивая его камнем вниз. – Все зависит от цены вопроса, – наконец, говорит он. В этот момент Кисаме понимает: Мори и Учиха сработаются. Следующие полчаса обсуждаются детали: сроки, цена, реабилитационный период. В какой-то момент поднимается вопрос о том, что Учихе наверняка понадобятся донорские материалы, совпадающие по группе крови и типу чакры. – Это будет непросто, – говорит Мори. – Элементы воды и огня в вашей чакре – достаточно редкое сочетание, найти подходящего донора тяжело. Кисаме, все обсуждение безучастно разглядывавший унылый пейзаж за окном, вмешивается в разговор: – При мизукаге Ягуре ойнины Тумана ловили нукенинов живьем, возвращали в селение и сдавали на руки нин-медикам, а те пускали их на органы. Так чего ума пытать? Давайте зарежем какого-нибудь нукенина Конохи, и дело с концом – хоть весь органокомплекс вытащи, всем по барабану. А за голову можем даже денег поднять. Учиха смотрит на него с благодарностью, Кисаме холодеет. – Итачи-сан, у вас белки глаз… желтые. *** Кисаме снимает квартиру в трущобах – тут легче затеряться, никто не любопытствует, а к странностям давно привыкли. Учиха остался в клинике Мори, поэтому можно засирать хату, лениво накачиваться местным пойлом и без оглядки на постную рожу напарника снимать местных шлюх. Трахаться под хенге странно: другая чувствительность, другие эрогенные зоны, да и необходимость поддерживать личину напрягает, но выхода нет. Светиться прежде времени нельзя – кто знает, в каком состоянии Учиха выползет из операционной? – Может, хочешь чего-то особенного? – спрашивает у него проститутка-бета, сидя на кровати. Кисаме, стоящий у окна и разглядывающий рыжую от пустынной пыли улицу, качает головой. – Массаж? Ты хорошо платишь, могу станцевать или спеть, я умею – развлекаю публику в местном баре, – не унимается шлюха. Кисаме задергивает шторы из плотной ткани, отворачивается от окна. В полумраке комнаты девка кажется непохожей на шлюху, и даже ее нагота перестает быть пошлой, становясь почти эротичной. – Ты когда-нибудь делала аборт? – вдруг спрашивает он. Шлюха хлопает густо накрашенными ресницами, ее лицо разом теряет томное выражение. – Ты извращенец? – осторожно уточняет она. – Нет. – А чего тогда спрашиваешь? Кисаме роется в карманах брюк, висящих на спинке стула, кидает ей денег. – Просто интересно. Шлюха сминает бумажки в кулаке и зачем-то кутается в простыню. – Делала. – Больно? Шлюха отводит взгляд, долгую минуту сосредоточенно разглядывает стену. – Больно, много крови, железки эти холодные, а звук… будто вилкой по картону скребут. Но хуже потом, когда с мужиком опять ложишься. Становится так мерзко, прямо скручивает все изнутри, – хорошенькое личико искажается гримасой отвращения, пухлая губа ползет вверх, оскаливая неровные, но острые клыки. – Но это в первый раз, а потом… потом все равно становится. – Сколько делала? – Пять… нет, шесть. Я умная, хожу к врачам, хотя и дерут втридорога, а не по подвалам к криворуким уродам, как делают другие. Вот и скачу до сих пор живая. А они уже нет, – невесело усмехается шлюха, тянется к своим шмоткам и закуривает самокрутку с каким-то вонючим местным табаком. – Будешь? Кисаме, не куривший со времен своего чунинства, вдруг кивает. На пробу курево оказывается не таким говенным, чуть дерет глотку, легкой и звонкой пустотой наполняет голову. Кисаме садится на стул, широко расставив ноги, роняет пепел на вытертый ковер, тушит сигарету о деревянную ножку и бросает окурок в угол комнаты. – Это у тебя что-то личное, да? – вдруг спрашивает девка, глядя на него странно жалостливым взглядом. Внутри поднимается душная волна раздражения. – Не твое дело, шлюха, – отрезает он, – лучше иди-ка сюда. Девка подходит ближе, все так же нелепо кутаясь в простыню. Кисаме грубо дергает ее за край импровизированного одеяния, не церемонясь, тянет вниз, ставя на колени меж своих ног, крепко, до короткого вскрика хватает за волосы. – Соси, – приказывает он. И шлюха послушно берет в рот. *** – Выглядите как дерьмо, Итачи-сан, – радостно скалится Кисаме, встречая Учиху в вестибюле клиники Мори. Напарник, привычно застегнутый на все пуговицы, но бледный, словно труп, кивает ему в знак приветствия. – Куда теперь? – спрашивает Кисаме, когда они выходят на улицу и окунаются в жаркое марево пустыни. – Пару дней на восстановление, потом работаем. Мы отстаем от графика. Кисаме кивает – как он и думал. Они идут в ту квартиру в трущобах, Кисаме накануне выписки Учихи заставил очередную девку за пару купюр сверх оговоренной цены прибрать весь срач, так что хата выглядит почти прилично. Учиха снимает плащ, разувается и падает на постель, засыпает как есть, в одежде. Кисаме только сейчас понимает, что в квартире всего одна кровать – как-то вылетело из головы. Он идет на городской рынок; зверея от вонючей толкотни гражданских, покупает футон, немного острой местной еды, на секунду тормозит у прилавка с данго. – Свежие, сладкие! – Нахваливает свою стряпню торгаш. – Эти заверни, – тычет Кисаме пальцем наугад. Он хочет заглянуть в местный серый квартал, посмотреть мелочевку вроде новых кунаев и обмоток, но жара стоит невыносимая, да и чертов футон мешается на узких, людных улочках. Учиха уже проснулся и шумит водой в душе, Кисаме расстилает новый футон на полу возле кровати, садится сверху и подтягивает к себе свертки с едой. В одном из них – фарш и какие-то непонятные овощи в супер-остром соусе, завернутые в пресную лепешку. Кисаме с наслаждением набивает брюхо. Учиха появляется минут через десять, когда Кисаме неподвижно лежит на футоне, изучая хлопья серой пыли под кроватью и размышляя о том, что шлюха из девки лучше, чем уборщица. – Я данго взял. Учиха шуршит бумажным пакетом, Кисаме переворачивается на другой бок, с минуту смотрит на то, как полуголый напарник ест подтаявшие от жары сладости. Учиха в одном полотенце, обернутом вокруг бедер, поэтому видно, как он похудел за это время – межреберные щели и пластины мышц проступили четче, а на правом боку, аккурат в подреберье – тонкий бледно-розовый шов. – Как вы? Учиха тщательно прожевывает шарик, глотает и только потом отвечает: – Нормально. – А они что, через живот?.. Учиха неосознанным жестом касается шрама, на коже остается желтоватый потек сиропа от данго. – Да, иначе было не достать. Там были некоторые… нюансы. – Нукенин пригодился? – спрашивает Кисаме, кривясь от одного только воспоминания, как пришлось тащить здоровенного мужика аж с самой границы. – Его печень была очень кстати, – Учиха собирает пальцами крошки со дна пакета и вытирает губы тыльной стороной ладони. Кисаме хмурится: с имплантированной печенью и без того средний уровень чакры Учихи упадет до рекордного минимума. – Вот и потрахались, – мрачно констатирует Кисаме. Учиха долгую секунду смотрит на него, а потом вдруг говорит очень странную вещь: – Ну, когда-нибудь это должно было произойти. *** Впервые за все время их напарничества Кисаме всерьез опасается, как бы Учиха не двинул кони, сражаясь, уж больно плохо тот выглядит – после операции сильно обострился кашель, и даже недолгие тренировки выматывают его так, что он едва стоит на ногах. Странное чувство – волнение напополам с раздражением. Незнакомое. Неприятное. – Итачи-сан? – Кисаме осторожно подходит к Учихе, сидящему на земле с закрытыми глазами. – Я знаю, как мы поступим, – говорит тот, не открывая глаз. – Ты слышал о технике изменения вида? – Слышал, но печати не достать даже на черном рынке. Учиха касается указательным пальцем своего виска. – Но можно достать здесь. Кисаме садится рядом, вытягивая гудящие ноги, подпирает голову кулаком, приготовившись слушать. – Нам понадобятся двое шиноби с хорошим запасом чакры и некоторое время. – Предлагаете сражаться дистанционно? Учиха открывает глаза, кладет одну руку себе на живот. Шрам почти исчез, но, судя по тому, что ночами напарник ворочается без сна и подолгу медитирует, чтобы купировать болевые приступы, восстановление идет так себе. – Ты против? Да, он против, черт возьми. Со времен стычки в Тумане им еще не подворачивалось ни одной мало-мальски стоящей битвы – лезвия Самехады скоро заржавеют, а сам Кисаме забудет, как держать меч в руке. Но Учиха… в конце концов, именно он спас его подпаленную жопу с крыши той гостиницы и протащил на своем горбу через все острова. Они ведь напарники. Кисаме всегда тяжело давались компромиссы. – Мне нужна битва, Итачи-сан. Но ради вас я подожду. *** Клон Учихи сражается против Шарингана Какаши и Девятихвостого. Судя по тому, что битва затягивается, мальчишка в рыжем комбинезоне уже освоил силу Кьюби. Кисаме бы и сам не отказался от стычки с Биджу, но ему выпадает бой против фрика в зеленых лосинах. Впрочем, на деле тот оказывается вполне ничего – Кисаме вспоминает, что они уже сражались однажды, но тогда было и вполовину не так весело, как сейчас. Мелюзга вертится под ногами, отвлекает, и Кисаме сажает прытких чунинов в водяные клетки. Мальчишка, девчонка и один отпрыск клана Хьюга – беспомощные, как птенчики, забавы ради стоило бы запустить к каждому из них по паре акул и посмотреть, что из этого выйдет. Справятся? Или пойдут на корм призывным тварям? В конце концов, Учиха был младше них, когда пришел в Акацки. Да и сам Кисаме получил спец-дзенина в четырнадцать. Пусть все будет по-честному. Но он не успевает сложить нужные печати – фрик атакует: мастер тайдзюцу, выносливый, как черт, сильный – Кисаме почти жалеет, что сражается, используя чужое тело, он бы хотел схлестнуться с ним вживую: по-настоящему, без оглядки на миссии и приказы. Майто Гай. Хорошее имя для такого парня. А вот его, Кисаме, имени фрик не помнит. Это отдает издевкой. Кисаме думает, что перед уходом стоит убить детишек – схлопнуть водяные клетки под чудовищным давлением, превратив подростковые тельца в кровавую кашу – они ведь в этой Конохе трясутся над юными дарованиями, верно? Тогда бы Майто Гай навсегда запомнил его имя. Зов Учихи похож на скребок когтистой лапы по оголенным нервам. – Кисаме, нам пора. Ну заебись, а ведь он только вошел во вкус… Умирать оказывается очень неприятно – чужое тело, связанное с собственным техникой, до последнего мгновения транслирует нервной системе полный букет ощущений. Кисаме открывает глаза, передергивает плечами, стряхивая паутину предсмертной агонии, смотрит на Учиху: серые губы, серые глаза. Кисаме вдруг думает, как бы мог выглядеть их ребенок – тот самый несостоявшийся уродец, присосавшийся к учишьей печени. Серая кожа и клыки? Тонкие губы и шаринган? Альфа? Или омега? Наверняка боец был бы что надо – хороший запас чакры и додзюцу, а если бы мозгами пошел в Учиху… – Нам пора, – говорит напарник. Кисаме мотает головой, отгоняя странные мысли. *** Весть о смерти Дейдары застает их в Водопаде: Зецу вырастает из земли возле террасы покосившегося домика, который они с Учихой сняли на отшибе. – Очень не вовремя сдох, – говорит Кисаме, отхлебывая остывший уже чай, отдающий вениками. – Вместе с ним погиб и Тоби, – продолжает докладывать Зецу. Кисаме усмехается: как же, погиб он. – С кем они бились? – подает голос Учиха. Зецу выдерживает небольшую паузу. – С Учихой Саске. – Ясно. Зецу с секунду наблюдает за Учихой, но, так и не дождавшись никакой реакции, исчезает, оставив после себя взрыхленную землю. Кисаме одним глотком допивает чай, а напарник спускается по скрипучим ступеням с террасы и делает пару шагов по мощеной дорожке. Небо прорезает короткая, злая молния, все кругом наливается запахом скорого дождя. Секунда, другая, а потом будто кран повернули – на землю обрушивается стена воды. Фигура Учихи размывается полупрозрачной завесой, но тот не спешит укрыться от дождя – стоит неподвижно, обратив лицо к облакам. Он выглядит так, словно вот-вот упадет на колени, в жидкую грязь, но этого не происходит. Спина прямая, подбородок поднят высоко, пальцы побелели – так крепко сжаты кулаки. Кисаме вдруг ловит себя на мысли, что понимает Учиху лучше прочих, он и сам переживал это – смерть человека, убийство которого было смыслом всей его жизни. Это похоже на удар молнии. Внезапный. Болезненный. Парализующий. Кисаме несет какую-то чушь про погоду и дождь. Учиха не реагирует. – Простудитесь, – наконец, говорит Кисаме. А потом вдруг неожиданно добавляет: – По-моему, вы плачете. Шум дождя нарастает, становится оглушительным, грязь под ногами кипит. Учиха молчит, кажется, целую вечность. – Нет, – напарник поворачивает голову, его голос звучит твердо. – Он не погиб. К тому же… – Что?.. – Дождь закончился. Последние капли разбиваются о камни, впитываются в землю. Воздух становится ясным и чистым, будто до скрипа отмытым недавней яростью стихии. Учиха встряхивается, словно собака – вода разлетается брызгами, черные волосы липнут к бледному лбу. Учиха – само спокойствие. Он шагает по грязи вперед, в его походке – странная легкость, словно он скинул с плеч тяжкий груз. И Кисаме вдруг понимает: жив, Учиха Саске жив. Он догоняет напарника, а поравнявшись, говорит: – Я помогу вам отыскать его. Учиха смотрит на него со странным выражением, от которого к Кисаме вдруг приходит осознание: не он один болен своим напарником. Не он один.