Никто не узнает

Не думал, что дойдёт до такого. Жаркий день мы с тобой встречали на заброшенном кладбище, затаившись в руинах, прячась от юрких лучей уже явно летнего, не весеннего солнца, несмотря на май. Я вновь тащил тебя пьяного домой. Мне уже не привыкать. Таки свыкся с ролью твоего шута, раба, но только не друга. У тебя друзей никогда не было. Во всех ты видел лишь пушечное мясо для твоего развлечения. Из-за тебя я попадал в передряги, пытаясь вытащить твою задницу из разного рода проблем, частенько получал от твоих самых ярых хейтеров и даже от тебя самого, не понимая, откуда такое обращение. На мои жалкие всхлипы ты никогда не отвечал, предпочитая уходить куда-нибудь, закуривая. Но я привык никому не говорить о своих синяках, ссадинах и порезах. Ни Готике, ни дяде, ни кому-либо ещё. Свыкся. Привык. Разве терпение – не самое главное сокровище для нашей вечной жизни? Жаль, что ты им был обделён в той же мере, в какой оно имелось у меня. Однако тебе-то не приходилось свыкаться с правилами игры. Ты сам их задавал. Вот и сейчас ты корил меня, погоду, камни, в общем, всё, но только не себя, хотя виновником был ты. Я не решался этого сказать, прекрасно зная, что ждёт меня тогда в таком случае. А старые синяки ещё не зажили. В итоге виноватым начинал ощущать себя я, слабо извиняясь, что вовремя не забрал тебя. Неожиданно ты замолчал. Я запнулся на очередном «извини», переведя взгляд со своих ботинок на тебя. А ты вдруг подошёл ко мне и обнял, прислонившись лбом к моему плечу. – Драко, что на… – Я устал, – прерываешь меня ты, всё ещё не поднимая головы. – А ты против? – тот явно имел в виду свою неожиданную нежность. На тебя это не похоже. Потому я даже не пытаюсь обнять в ответ, ожидая самого худшего. Но ты просто прижимаешься ближе, ещё больше напустив тумана. Я начинаю дрожать. Ты был так близко ко мне, что это бросало в нелепую дрожь. Я чувствовал твой запах, ещё, быть может, твоё нарастающее желание, хотя, возможно, я лишь льстил себе, лишь позволил глупым мечтам овладеть моим рассудком только потому, что ты обнял меня. Так же внезапно, как и начав, ты прервал эти странные объятия, оставив меня в ещё большей растерянности. Я-то думал, что всё кончилось. Но это был явно не конец. Всё только набирало обороты. Ты хватаешь меня за талию и тянешь к себе. Когда наши лица оказались чуть ли не вплотную друг к другу, оставляешь жёсткий поцелуй, больно кусая мои губы. Воздуха не хватает, ты на миг отстраняешься, чтобы затем вновь кинуть меня в омут эмоций и чувств. В джинсах вмиг стало тесно. И, чёрт возьми, ты прекрасно это понимаешь. Не помню, как оказался у стены. Но очнулся я тогда, когда руки твои шарили по всему моему телу, а затем и вовсе спустились до уровня паха, бесстыдно залезая в мои трусы. Короткий мой вскрик вызвал на твоём лице довольную ухмылку. Ту самую ухмылку, которая ничего хорошего не предвещала. Когда я таки догнал, что мне бессовестно дрочили, я попытался оттолкнуть тебя, прекратить весь этот стыд, но ты не останавливался, лишь злобно шипел или сжимал свободной рукой мою шею, чтобы прекратил я. Мне приходилось подчиняться. Впрочем, ничего не изменилось, только было не больно, а… приятно. Я сам потянулся к твоим губам, и ты ответил, ускорив неизбежный поцелуй на секунду. Сладостное волнение, будто мы делаем что-то запретное, пробрало всего меня. Хотя… запретное в этом всё же что-то было. Меня ждала за тысячу миль Солнышко, тебя – Батория или кто там у тебя в новых фаворитках. Вспомнив про свою любимую девушку, я отстранился, и на этот раз мне это удалось. Ты смерил меня непонимающим и злобным взглядом. – Чего? – буркнул ты, затягиваясь сигаретой. Запах «Винстона» вскружил мне голову, но я вовремя вернул себя с небес на землю. – Так нельзя… – начал я, уже заведомо зная, что проиграю. – Это неправильно… Ты хмыкнул, выдыхая дым мне в лицо. Я закашлялся. – А разве не пофиг? – скептично выдал ты, вновь подтаскивая меня, теперь уже за руку, ближе. – Но… – Заткнись, – один твой приказ – и я замолкаю. Партия, если не война (хотя, можно ли было назвать это войной?), проиграна. Мои аргументы куда-то трусливо улетучились, оставив меня один на один с этим монстром. Меня вновь прижимают к стене, на этот раз лицом к ней. Чувствую, как спускаешь мои джинсы и трусы, обнажая бледный зад, по которому в тот же момент начинаешь размеренно, но увесисто оставлять значительные шлепки. Я кричу. Не то от боли, не то от наслаждения, не то от стыда. Не все люди идеальны. На вампиров это тоже распространяется. Мои ягодицы мне всегда казались чем-то постыдным, ибо, в силу вампирского переходного возраста, были покрыты россыпью мелких красных прыщиков, что не могло не вгонять в краску, учитывая, что это видишь ты. Но тебе, казалось, было плевать. Я чувствовал твою ухмылку даже будучи лицом к стене. – Каково это, когда твоё тело принадлежит не тебе? – слышу я вкрадчивый шёпот под звук шлепков. Стон сорвался с моих губ раньше ответа. Что ж, по крайней мере, хоть это было больше похоже на правду, чем то, что я хотел сказать. Закончив с делом, ты неумело, но быстро натягиваешь на меня обратно трусы и джинсы. – Это твоё первое наказание… – вновь прошелестел твой голос у моего уха, а затем ты сжимаешь мочку в своих зубах, облизывая. Твоё тело у моего тела. Твой язык скользит по моей потной шее. Казалось, сейчас мы играли с самой судьбой, а не только друг с другом. Перебегали с места на место, выигрывая солнце в салки. Сама опасность быть сожжёнными заживо, запретность того, что мы делали, наши потные тела, которые чуть ли не сливались в единое целое, так мы стояли близко друг к другу, уносили меня в какую-то бездну, из которой невозможно было выбраться. Думаю, ты был в таком же положении. Вот я снова гляжу в твоё лицо. Твой рот так восхитительно приоткрыт, что я не могу удержаться от соблазна вновь поцеловать тебя. Впрочем, ты не сопротивляешься, и я беру ситуацию в своё русло, начиная поцелуй первым. Но тут я просчитался. Попытавшись тебя укусить, как проделывал ты со мной, я лишь заслужил рывок за волосы в сторону. Укус в шею и запах крови, столь противный мне, приводит меня в чувство. – Вздумал кусаться? – обычно, меня пугало, когда ты так тихо говорил, но только не сейчас. – На колени, – жёстким голосом, не требующим возражений, проговорил ты, насильно опуская меня вниз. – Нет! – но я всё же рискнул возразить. Однако вяло. – Да, Оскар, да, – ухмылка сводит меня с ума. Ты же быстро расстёгиваешь ремень и спускаешь штаны, доставая свой член. Я послушно открываю рот, задаю медленный темп, когда эта штука оказывается во рту. Ты дёргаешь за волосы, толкаешься в меня. К горлу же поступила тошнота, столь знакомая мне ранее. Ну, здравствуй, родная, давно не виделись. Быстро выплёвывая орган, я судорожно кашляю. Как только прокашливаюсь, снова оказываюсь у твоего паха уже с твоей подачи. Провожу языком по нему, не беру особо глубоко, а то снова приступа тошноты не избежать. Сквозь пелену собственных чувств, слышу твой тихий стон. – Сучка… – доносится сверху. Я довольно улыбаюсь, чуть замедлив темп. Теперь, казалось, выигрывал я. Стоило мне ускориться, стоны слышались всё чаще и чаще, но как только я замедлялся, в мою сторону лились различного сорта ругательства и недовольное твоё хмыканье. Я управлял тобой. Я управлял ситуацией. Как я уже говорил, терпение – не твой конёк. Такая игра быстро тебе надоела. Ты отталкиваешь меня. Мой, теперь уже насмешливый, взгляд против твоей ухмылки. – Один-один, – бросаешь мне, ещё стоящему на коленях, ты. Твоя похвала? Я вскидываю бровь, но недоверие вдруг быстро улетучивается, я тепло улыбаюсь. От тебя можно всякого ожидать, чего я удивляюсь. Ты достаёшь из своего большого кармана пузырёк с солнцезащитным кремом, натираешься, перекидываешь мне. – Идём. Нам надо успеть домой, пока солнце нас не испепелило ко всем чертям. – «Нам»? – переспрашиваю я. – Никто не узнает, – зачем-то сказал ты немного погодя. – Никто не узнает… – эхом повторяю. Ты уже взлетаешь, а я ещё копаюсь там с кремом. Посмотрев в небо (испытывая при этом жуткую резь в глазах), я вижу тебя, ждущего. Возможно, это был всего лишь сон, который кончится, стоит нам только улететь из этого места. Но, знаешь, Драко, это мой самый лучший сон на свете. Ведь… никто не узнает о нём, правда же?