И ты молчал?

Перед тем как исчезнуть в клубах едкого дыма, корчась, тварь бормочет гортанное нараспев, с ненавистью глядя на Стайлза и Кору. У первого в руках потрепанный талмуд, вторая соединяет меловые концы замысловатой пентаграммы, матово белеющие в темноте. Горячий асфальт крошится, идет трещинами – федеральная трасса не место для изгнания инфернальных мразей. – Это проклятие, – шепчет Питер, как всегда, под локоть. Дерек не успевает и дернуться, только обмереть от липкого страха внутри, выпустить бесполезные когти. Стайлз глотает последнюю строку, заходясь в кашле, но слова продолжают звенеть в воздухе. Кора дублирует, бормочет под нос витиеватое заклинание, обряд завершается как надо – слепящей вспышкой света, запахом жженых пряностей и серы, чувством паршиво выполненного долга. – Все в порядке? – Дерека не отпускает удушливое беспокойство. Проклятия бывают отложенные, скрытые до последнего – магический аналог раковых клеток, медленно разъедающий изнутри. Дерек переживает зря, Стайлз очевиден здесь и сейчас. Дерек перехватывает его взгляд: застывший, полный ужаса, видит лопнувшие в глазах сосуды от вечного недосыпа. Кора машет ладонью перед носом, трясет за плечи. Стайлз отмирает, только чтобы начать беззвучно ловить ртом воздух. – Дыши! – и Стайлз дышит, и, неловко оступаясь, поднимается на ноги. И молчит. Дитон обещает, что проклятие простенькое, летальный исход не предвидится, последствия скоротечны и обратимы. – Она просто пыталась заставить его замолчать, – и в этом имеется определенная доля иронии – львиная, чего уж. Стайлз обводит присутствующих угрожающим взглядом, напрасно пытаясь предупредить поток доброжелательных шуток, полных дружеского участия. – Хоть у кого-то получилось, – хмыкает Айзек, рассматривая анализы породистых шавок. – Может, не стоило с ней так жестоко, – подхватывает Питер. – Неоценимая услуга, – скалится Кора. Дерек чувствует выжидающий взгляд: «Добей лежачего, не стесняйся», но для разнообразия остается глух к провокациям. – Продлиться может пару дней. Может быть, неделю, – оглашает приговор Дитон. – Будет проще и безопаснее просто переждать. Думаю, Стайлзу не стоит появляться в школе. Дома ему тоже появляться не стоит, так решают Стайлз и Скотт. Дерек не представляет, как им удалось донести эту мысль до шерифа с имеющимися у младшенького Стилински пробелами в коммуникативном поле, но вот он, Стайлз, на пороге его студии, укомплектованный набитой доверху спортивной сумкой и запиской, пришпиленной сбоку, поверх найковского логотипа. «Я помогал тебе. Так что ты должен принять на себя часть ответственности, Дерек. У Скотта живет Айзек. Тоже не без твоего участия. Поэтому лучше бы тебе не пытаться выставить меня за дверь. Тогда я останусь у порога, простыну, заболею и буду мешать тебе спать своим надрывным кашлем долгими холодными ночами. Просто чтобы ты знал». Стайлз стоит обманчиво расслабленно, прислонившись к косяку и сжимая пальцами откос, так, будто серьезно станет упираться, если Дерек решит вышвырнуть его вон. Воспринимает молчание как приглашение. Обреченный вздох – как приглашение уронить сумку на пол и взгромоздиться на диван, милостиво оставив место для Дерека в противоположном углу. Молчаливый Стайлз должен доставлять куда меньше проблем – так считает Дерек. И по давно сложившейся традиции просчитывается. А еще молчаливый Стайлз должен привлекать меньше внимания к себе – Дерек ни на секунду не забывает о его присутствии. Стайлз не говорит, и несказанное распирает его изнутри. Дерек мог бы, пожалуй, постаравшись, проникнуться сочувствием. Но слишком занят тем, что не уделяет Стайлзу ни минуты лишнего внимания. У него не так-то много дел, приходится здорово постараться. Он учит латынь, готовит завтраки, сжигает ужины, каллиграфически заполняет поля бестиария. Разнообразит сверхъестественно-бесполезными пометками карту Бикон-Хиллз. Неплохо справляется, пока Стайлз не берется ему помочь, не начинает заглядывать через плечо и толкаться локтями у плиты, не пишет свои бесценные замечания на веселеньких розовых самоклейках, не сует их ему под нос с чувством собственной незаменимости, подозрительно близкий в этом к правде. Стайлз носит с собой записную книжку. Зависает над ней на долгие минуты, закусив губу, строча все, что имеет сказать Дереку. Тот ждет до последнего, чтобы навязчиво перевести тему их односторонней беседы, когда уже кажется, что большая часть умозаключений, перечерканная и исправленная, увековечена на линованной странице. Стайлз красноречиво закатывает глаза и отправляет смятые послания в корзину для бумаг, специально по такому случаю заведенную. Забывает в конечном итоге блокнот за диванными подушками, где Дерек заботливо утрамбовывает его под сидение. Стайлз жестикулирует и использует подручные предметы. Дерек не представляет, как, но улавливает аналогии между перечницей и Питером, мокрым кухонным полотенцем и ловушкой для нечисти подозрительно быстро. Долго еще безучастно с виду наблюдает гипнотическое мельтешение длинных пальцев у себя перед носом. Стайлз трогает его. Трогает, чтобы привлечь внимание – кладет руку на плечо, хлопает по колену, дергает за рукав. Стайлз вторгается в личное пространство осторожно-настороженно, смелея, осваиваясь, превращая в ежедневный ритуал. Нельзя лишать его последнего средства коммуникации. Так думает Дерек, никак не связывая свою щедрость с тянущей глупой тоской от перспективы добровольно с этим расстаться. Дерек не знает, к чему Стайлз привык. Но это его дом и его правила. И его экспериментальная лазанья на ужин. Он толкает к Стайлзу дымящуюся тарелку через стол, отмечая краем глаза излом брови. – Не отравишься. И попробуешь первым, – Стайлз наигранно-страдальчески пожимает плечами. Касается локтя под рукавом футболки, привлекая внимание. Дерек передает кетчуп, не глядя на воображаемую бутылку, которой Стайлз потрясает над тарелкой. До конца ужина хранит тлеющий призрачным клеймом на коже отпечаток пальцев. Дерек неважный хозяин и точно не следует правилам этикета. Не приглашал назойливого гостя и не стремится обеспечить ему комфорт. Просто не находит в себе сил будить Стайлза, успевшего задремать с учебником в его кровати. Остается на диване, уткнувшись носом в обивку, скрючившись и чертыхаясь, вспоминая жалобы Айзека. Спит по закону подлости до позднего утра и чувствует, как затекли мышцы, только когда Стайлз будит, стискивая плечо, и кивает в сторону омлетов и свежесваренного кофе на столе. – Не за что, – хрипло со сна ворчит Дерек. Готов променять десяток завтраков на еще полчаса в своей постели, где неопрятной грудой лежит одеяло и можно ощутить фантомный след тепла, оставшийся на мятой простыне. Дерек ждет развернутых жалоб в письменном виде о необустроенности своего жилья. Стайлз не возмущается даже отсутствию телевизора. Оккупирует диван, читая. Переворачивает последнюю страницу и тормозит Дерека, скользнув пальцами по бедру, когда тот проходит мимо, кивает на стол поодаль. Дерек приносит книгу и иррационально отирается рядом и дальше. И, может быть, совсем немного напоминает себе пса, ждущего похвалы, и, может быть, принес бы какую-нибудь ерунду бесполезную, вроде луны с неба, чтобы Стайлз сделал так еще раз. «Спасибо», – артикулирует Стайлз, подняв глаза, и улыбается широко. А потом еще: «понимаешь с полуслова». С полувзгляда и дюжины касаний. – Ты слишком предсказуем, – говорит Дерек, ретируясь в кресло-для-рефлексии, предусмотрительно оттащенное в дальний угол. Стайлз водружает на стол свой лэптоп и удерживает Дерека, сжимая колено: «Да, Люди Икс. Нет, не сможешь снова отлынивать». Забывается так на долгие секунды. Дерек не пытается уйти, смотрит в экран, читает титры с пристальным вниманием, складывает буквы в бессмысленные слова. И не удерживается, съезжает взглядом на бледные пальцы, пока Стайлз не вспоминает, не отдергивает руку, безмолвно извиняясь. Дерек не поворачивает головы, не хочет видеть виноватый взгляд, хочет, поймав за запястье, вернуть на место. – Давно собирался посмотреть, – капитулирует и получает вознаграждение в виде острого локтя, то и дело привлекающего внимание к ключевым моментам. – Я узнал Росомаху, за кого ты меня принимаешь? Стайлз обхватывает его затылок, поворачивает к меткам на карте, указывает на цветные флажки, обозначающие цели или средства, монстров или приблудившихся омег. Дерек смотрит и не видит, теряет концентрацию, как будто СДВГ – это заразно, как будто Стайлз – это заразно, потому что он совершенно точно, совершенно безнадежно болен. Теряет хватку, фокус, замечает только, как рука ложится на шею сзади: «Не отвлекайся». – Я вижу, Стайлз… – начинает, не может закончить, когда ладонь совсем уж бесцельно, бесполезно стекает по спине вдоль позвоночника, возвращается тем же путем, чтобы невесомо пройтись по плечам. Дерек только и может, что застыть, не мешая: не спугнуть, увериться самому. – Заметил, – Дерек констатирует обреченно, оборачиваясь. Стайлз потерял голос, не способность соображать, отмечать детали, вычислять слабости Дерека Хейла. Дерек теряет лицо и остатки здравомыслия прямо сейчас. Стайлз кивает и растягивает рот в нервной улыбке, облизывает свои невозможные губы, скользит взглядом по Дереку сверху вниз и повторяет ладонями весь путь: от ключиц до ремня. – Давно? Стайлз мотает головой, а Дерек все не может положить конец ущербному диалогу, блистая красноречием. – Послушай, я… – Стайлз касается его губ: «замолчи», шагает навстречу, не оставляя между ними воздуха и места для сомнений Дерека: «я тоже». У него подрагивают пальцы, и сердце заходится, пересыхает во рту, а страх мешается с возбуждением, выбивая из лелеемого равновесия на раз. Дерек сметает, перемешивает все скрупулезно расставленные флажки, обрывает нити разметки, подсаживая на стол. Стайлзу нужно смотреть меньше детективных сериалов, Дереку нужно больше Стайлза. Он и восполняет, утоляет тактильный голод как может, втираясь всем телом. Стайлз стонет тихо, зажимает рот, приглушая звук ладонью, но это первое, что Дерек слышит от него за всю прошедшую неделю, и не заметить невозможно. Хочет отложить разбор полетов – верит в целительную силу секса с оборотнем, как в зубную фею и супермена. – Значит, можешь говорить. – Дерек... Здесь снова магии никакой, но Стайлза прорывает. – Дерек… Прости, я хотел сказать, но ты выставил бы меня за дверь. Понимаю, ты злишься. Но давай не будем выяснять это сейчас, поговорим потом, – он частит и трогает-гладит беспорядочно, словно не один Дерек тут хочет захлебнуться в прикосновениях. – Не станем же мы останавливаться вот так, когда наконец… Я ведь долго ждал, если хочешь знать. Дерек согласен на потом и на это конкретное сейчас, и ужасно хочет знать. Но дает высказаться, только пока расправляется с ширинкой своей и чужой, и прерывает поток слов очень действенно, обхватывая обоих ладонью, заставляет запнуться на полуслове, полувздохе. – Господи, Дерек… И Дерек глотает чужие стоны, целуя, давится своими. Едва не забывает двигать рукой, пока ощущений не становится катастрофически мало, и Стайлз не выдыхает хриплое: «Давай, ну», не подается навстречу, не забирается под майку жадно. Дерек оглаживает ребра, метит ключицы поцелуями. Проходится по бедру, оттягивая пояс, сжимает ягодицу. Смотрит в распахнувшиеся глаза и ловит губами вздохи. Забываясь, сбивается на хаотичный ритм, когда Стайлз толкается неторопливо и чертыхается, срываясь на стоны. И его топит горячей волной так быстро и неотвратимо, что было бы стыдно, если бы не Стайлз, кончающий на его живот и пальцы, запрокинув голову, намертво вцепившись в плечи. – Когда к тебе вернулся голос? – Пару дней как, – Стайлз прячет лицо в сгибе его шеи. Дерек кожей ощущает, как горят щеки. Свернет горы, если потребуется, но до поры ограничивается каламбуром средней паршивости. – И ты молчал?