Зараза

Октябрь 1923 года. - Вот, например, Володе с женщинами и везло, и не везло одновременно, - девушка выпрямила спину, поправляя воротник чёрной блузки. - Он сам это сказал. Но, мисс Дункан, вы же понимаете, что в данном случае ему чертовски повезло! Через огромные витражные окна падал бледный свет солнца, освещая прозрачные бокалы с клюквенным соком и людей-одиночек, что умиротворённо засели в уголке кафе «Двадцать один». Именно здесь, не привлекая ненужного внимания надоедливой, словно разжиревшая муха, прессы, две молодые дамы обсуждали такие важные вещи, как дела сердечные. - My darling, Сергей - распутный мужчина! - пробурчала полноватая женщина. - Значит, нужно удержать вольного коня в уздечке, - закончила Лиля. Эта самовлюблённая дама с короткими волосами цвета чёрного горького шоколада, что так любил трескать Серёжа, частенько раздавала советы направо-налево невезучим в любви. Будь то даже эта полная женщина, что была намного старше самой Лили. И на фразу «яйца курицу не учат» девушка могла с высокомерным взглядом возразить, сославшись на то, что «бабы пошли невезучие». Но Айседору это не волновало. Главное было удержать знаменитого поэта в своих лапах. - Слышали бы вы, какие строчки были написаны для меня... - Брик улыбнулась, а ее глаза засияли. Мисс Дункан не была для девушки каким-то особенным гостем, даже несмотря на то, что являлась возлюбленной самого Есенина. Это была типичная богатая, слезливая барышня, что старалась найти выгодный способ удержать такого раритетного мужчину. И от всех этих девушек её отличали лишь... красивые ножки. Признаться честно, сама мисс Дункан была похожа на огромную люстру, что обычно висят в праздничных залах оперного театра, и завёрнута, будто селёдка, в свои дорогие меха; кудрявые волосы, словно тёмная смола, — довольно миловидная дамочка. - Дивные у вас меха! - подметила Лиля. - Из Италии, наверное? - Подарок, - промурлыкала Айседора, пытаясь произнести слово без акцента. - Редкая вещь, - Брик замолчала. - Это вам не подстилка для обуви. Знаете, которые делают из крыс да бродячих собак? Так вот, дорогая, важно запомнить: никогда не становись подстилкой. Может, мужик и строг, но всегда нужно стоять на своём. Если хочешь так — будет так. Женщина трепетно ловила каждое слово, что говорила Лиля, не понимая половину, но веря в то, что эти бессмысленные фразы помогут ей сохранить счастье. - Думаете, что, как только Володя сочинит очередной стишок, то я бегу по улице и кричу прохожим о том, что в эту секунду родился шедевр? Нет. Я не хвалю Володю за его поэзию. Ещё вообразит из себя. Щенок! - она махнула рукой. - Злая Лиля, - прошептала Айседора. - По-другому никак, мисс Дункан. Хотите счастья? Будьте стервой, - бросила Лиля, после чего, поклонившись, встала из-за столика, накинула плащ и направилась к выходу. Весна 1924 года. Квартира Маяковского. - Солнышко самое светлое, ни в чём не виню, ничего не требую! Отчего же так мучаешь меня, Лилёк? - мужчина бросился к тонким ногам Лили, что открывала входную дверь. - Где мой автомобильчик из-за границы? - девушка сложила руки на груди. - Осточертели мне твои стихи, Володя! - девушка топнула ногой. Мужчина схватился за голову, изнывая от множества мелких обид от этой женщины, что не давала покоя ни сердцу, ни мыслям. - Пойми же ты, не может человек без солнца. Нельзя жить под вечным покровом седых облаков. Лилёк, ты — солнце, так свети, а не сжигай остаток сил, - молил Маяковский, пытаясь сдержать слёзы. - Твоя любовь как чума. Пора лечиться, Володя, - Лиля схватила шляпку, что лежала на комоде и бесцеремонно вышла в подъезд, захлопнув дверь. Поэт метнулся на лестницу, в надежде догнать возлюбленную, но Лиля исчезла, словно её никогда и не было, будто чёртов призрак является Володе уже который год, каждый раз возвращаясь и уходя. И с каждым разом она всё сильнее хлопает дверью, а Маяковский не может на неё злиться, не может обозвать любимую, как ни старался. И тысячный уходящий шаг всё нежнее и нежнее. Он не может её не любить. Осень 1924 года. - Дура! - крикнул мужчина. - Кому ты нужна будешь в своей Франции? Чёртова дура, что ты там будешь делать? Женщина не обращала на буйного поэта никакого внимания. Она стремительно собирала чемоданы, стараясь скорее покинуть это место и этого человека. Сергей долго кричал гадкие фразы, которых Айседора почти не понимала. - Глупый, словно маленький ребёнок! - наконец ответила Дункан. - Сколько можно терпеть твою мимолётную влюблённость? - не скрывая акцента, кричала женщина. Есенин в своей обычной позе: сидя возле окна, схватившись за голову, которая начинала болеть из-за истерик этой ненормальной. - Единственная из твоих тысячных француженок или какая-то тысячная? - бросила Айседора. - Зараза, будто болячка! - огрызнулся Сергей. - Таких, как ты... не в первый, не в последний раз... Женщина, не желая дальше слушать крики впечатлительного ребёнка, потопталась по раскиданным на полу листам и направилась к выходу. Это был последний раз, когда она станцевала перед ним. Секунда. Больше. Мужчина бросается к распахнутым дверям. Он, как и прежде, стоит посреди цветочного поля, она была лишь летним ветром, что раскидывал вырванные страницы из блокнота по комнате. А Есенин тогда ещё и не знал, даже не догадывался, что любовь — зараза, что любовь — чума.