You're gonna go far, kid

      Ичиго не боится смерти: знает, что там, за порогом. Но все равно не хочется расставаться с семьей. Конечно, она безумно любит своих друзей шинигами, вот только ее разросшийся клан как-то ближе. И праправнуки — близнецы совсем еще маленькие, беспомощные. Урахара клялся передавать снимки, да и сестры будут писать, но все равно не то.       Воздух царапает горло и она закашливается. Смерть обещает освобождение от сковывающей дух плоти. Рыжая уже не помнит, как ощущается здоровая спина и неноющие суставы, она подзабыла, каково двигаться без боли. Да и волосы уже давно белые. Но боли временная шинигами тоже никогда не боялась и не прочь потерпеть еще. Снизу доносится детский плач: двойняшки опять что-то не поделили.       В свое время, когда она неожиданно осталась одна в Токио, с пузом, а отец будущего ребенка помахал ручкой, Юдзу и Карин потребовали ее возвращения. Сказали, что старшая сестра и так все время где-то пропадала и ничего хорошего из этого не выходило. Мол, приползаешь каждый раз побитая жизнью, лучше просто дома сиди. И Ичиго неожиданно с ними согласилась. Уволилась из Токийской больницы и приехала домой, как оказалось, насовсем.       После того, как Юдзу вышла замуж, они всем кланом перебрались на горячие источники. Ее супругу от родителей досталась небольшая гостиница, которая совместными усилиями была превращена в санаторий. Никто из них не жалел, даже Иссин. Семья Куросаки и так видела слишком много смертей. Не стоит растить детей среди стерильности и запаха медикаментов.       Ичиго смотрит на фотографии на стенах и улыбается. В какой-то момент, она просто не делает вдох. Весьма интересное ощущение, когда выходишь из тела самостоятельно — непривычное. Еще более странно чувствовать как распадаешься на мелкие частицы и на несколько возможно мгновений, а возможно веков, становишься частью мироздания. Очнувшись в Руконгае, Куросаки прибывала в святой уверенности, что вселенная похожа на спящего кота. Лениво потягивающегося спящего кота.       За воротами Серетея ее уже ждут. Временная шинигами прожила слишком долгую жизнь, чтобы все еще врать себе или не знать собственных желаний: она не хочет здесь находится, но хочет увидеть отца.       Когда совершенно неизменившаяся лейтенант Десятого отряда громогласно требует устроить вечеринку, Ичиго отшучивается:       — Моему первенцу сейчас под восемьдесят, я слишком стара для таких вещей, — у Куросаки снова внешность двадцатилетней, разве что рыжие пряди идут вперемешку с седыми, но дело совсем не в этом.       — Ого! — Рангику смеется. — Как назвала?       — Гин, — она не видит смысла врать.       Собеседница отшатывается, будто ее ударили.