В нашем доме поселился...

Ничто не предвещало беды. День был удивительно солнечным, птички весело чирикали, а по новостям крутили очередной бред. Красота. Байлшмидт развалился на диване и с умилением наблюдал за тем, как Ваня драит пол. Вид, к слову, открывался знатный. Не на пол, конечно. — А помочь мне не хочешь, тунеядец? — возмущенно пропыхтел Россия. — Я тяжко болен, — трагично приложив руку к лицу, возопил прусак. — Я на смертном одре, а ты меня припахать хочешь. Как можно! Изверг! Брагинский тяжко вздохнул. Гилберт любил бездельничать, и заставить его работать было решительно невозможно. Вот и сейчас этот индивид устроил Великому себе трон из дивана и подушек и пытался играть на воображаемой гитаре. Все, что угодно, лишь бы не помогать Ивану. — Стало быть, и борщ ты не будешь. Ты же умирающий, зачем добро переводить, — хитро прищурившись, спросил Брагинский. — Ага… Э-э, что? Нет! Буду, конечно! — Гилберт тут же растерял весь свой страдальческий вид. И даже почти обиделся. — Злой ты, Ванька, уйду я от тебя. — Да поскорей бы уж, — недовольно пробурчал Россия, уходя на кухню греть кастрюлю с борщом. — Вот так блин. Живешь с ним, живешь, а благодарности никакой… — прусак продолжал бухтеть себе под нос, щелкая пультом от телевизора. Когда альбинос почти заснул под боком с русокотом, убаюканный теплой негой и звуком журчащей воды с кухни, тишину прорезал мерзкий звук дверного звонка. — Ну кого там нелегкая принесла… Байлшмидт с неохотой поднялся с дивана, мысленно проклиная незваных гостей, пока шел по длинному захламленному коридору. Иван жил в типичной сталинке, и в этом были как плюсы, так и минусы. Старая, но от этого не менее внушительная дверь без глазка неохотно открылась, и Гилберт начал бубнить заранее заготовленную речь. — Нет, о Боге поговорить не хочу, высокоскоростной Интернет не нужен, голосовать буду за Путина. Вопросы? Казалось, гость немного опешил, но потом широко улыбнулся, и эта лучезарная улыбка не предвещала ничего хорошего. Для Гилберта, конечно. Поэтому прусак заметно напрягся. — Ты кто? — Я? Я Вася. Крым, то есть. О, ну тут вроде все не так плохо… — И я буду жить с вами. Или все же не очень. Пока застывший Гилберт завис у порога, Вася, ловко прошмыгнув у него под локтем, бросился в квартиру с воплем: «Батя, я вернулся!». *** Гилберт ощутил, что у него начал дергаться глаз, когда он пришел на кухню и увидел, что этот Вася сидит на его месте и жрет его борщ. А Ванька, наивная душа, прям светится от радости. — Как же ты исхудал, — кудахтал Брагинский, как курочка-наседка. — Может, пельмешек слепить тебе? Вася активно закивал под заботливым взглядом России и убийственным — экс-Пруссии. «Да чтоб ты подавился, дармоглот!» — всем своим обиженным видом телеграфировал Гилберт. «Ага. Счаз.» — отвечал ему Вася, хитро подмигивая. Всю следующую неделю Ваня его упорно игнорировал, уделяя все внимание своему новоприобретенному полуострову. Гилберт уже ощущал желание убивать. — Ой, что-то карниз покосился… — задумчиво протянул Брагинский и посмотрел почему-то на Васю. По сути, в том, что он посмотрел на Васю, не было ничего криминального, но обычно Иван смотрел на Гилберта. Как бы намекая, что раз он, Россия, в роли «жены», то Пруссии пора выполнить свой «супружеский долг». На что Байлшмидт тут же находил тысячу и одну отговорку. Например, что он спину потянул. Хотя до этого скакал по квартире, как мамонт недобитый. Но Вася радостно вызвался помочь «бате». Что и сделал минут за десять. Брагинский все не мог нарадоваться, нахваливая сияющий, как медный таз, Крым. Гилберт сумрачно наблюдал за всей этой идиллией. В душе затаилась обида. «Ну что он, в самом деле. Как будто я до этого ничего не делал». Потом началась совсем уж котовасия с Васей, простите за каламбур. Этот парень был решительно везде. Если Гил собрался отлежать бока на диване и посмотреть телек — он уже там, сидит с Ванькой в обнимочку. У-тю-тю, как мило. Аж тошнит. То пошел Гил покурить на балкон, а там Крым с энтузиазмом пионера пыль шваброй снимает с потолка, потому что Иван просил Гилберта убрать ее еще полгода назад. А он, Гилберт, может, вот именно сегодня и собирался этим заняться! А тут этот Вася, мать его. — Я вообще-то дольше здесь живу, — попытался урезонить наглеца Байлшмидт. — А это как посмотреть, — серьезно отозвался Вася, ничуть не смущенный подобным выпадом. — И вообще, я, как «отец», здесь главный! — Это как? — вылупил зеньки Васек. — А вот так! — Гилберт ткнул пальцем в висящий на стене постер советских времен с жирной красной надписью «Родина-мать зовет!», — Так что, Ванька, он это… мать короче. — А на Руси испокон веков матриархат был, — не дрогнул Вася. «Вот же гад!». Да что там. Даже русокот ластился к этому парню. Впрочем, ситуация раскрылась сразу же, Крым то и дело спускал под стол к этой животине докторскую колбасу. «Вот предатель! За колбасу продался!» — Гилберта буквально переполняло возмущение. Остался последний способ. Ему нужен совет знающих людей. *** Людвиг печально взирал на уменьшающиеся в геометрической прогрессии запасы пива. Гилберт, как кризис, всегда приходил неожиданно и оставлял после себя полную разруху. Но что делать с кризисом, Германия более-менее представлял. -… я ему, понимаешь, лучшие годы своей жизни отдал, а он… — завывал Байлшмидт, опрокидывая стопку водки. Откуда у него в доме водка, Людвиг не знал. Скорее всего, она появляется сама собой, когда речь идет о России. — И что ты собираешься делать? — мысленно взывая к своему терпению, спросил Германия. Австрия на радостях от приезда родственника где-то в соседней комнате мучил рояль. — Не знаю. А я что-то должен делать? — Гилберт даже протрезвел немного. — Разумеется должен! — вклинилась в разговор возмущенная Венгрия. — Ты хоть что-то по дому делал? Помогал ему? Или только на диване лежал? — Ну, э-э-э… — Все ясно. В общем, если не хочешь, что бы твое место занял какой-то левый парень, будь более… заботливым. Вот как Родерих. Когда мы только поженились… «Ой блин, опять двадцать пять! Ее хлебом не корми, дай рассказать какой у нее очкарик замечательный». Но слова Лизы таки отложились в голове. Гилберт задумался. Вообще, думающий Гилберт был явлением настолько страшным и неизученным, что присутствующие заметно напряглись. Разрядил обстановку непосредственный Феличиано. — Гилберт, а пасту будешь? — мягко улыбаясь, спросил итальянец. — Конечно буду, тащи сюда, — тут же приободрился альбинос. — Ты же страдал, — ядовито заметила Хедервари. — И чо? Я что ли дурак, от жратвы на халяву отказываться! «Дурдом», — подумал Людвиг, но вслух ничего не сказал, потому что был очень воспитанный. А рояль продолжал надрываться… *** Когда Вася решил съезжать, Гилберт готов был танцевать прямо на столе. Он сиял, как новогодняя елка, а Ваня, утирая скупую мужскую слезу, собирал «сыночка» в путь. Проще говоря, наполнял его походный рюкзак жратвой. Жратву Гилберту было жалко, но по такому случаю он готов был и сам чего-нибудь добавить. Лишь бы Вася уже уехал. И вот. Тишина. Любимый диван. Ваня на кухне с борщом. И никаких Вась. Звонок в дверь. «А вот это мне уже не нравится». — Кто там? — на этот раз Пруссия решил быть осторожным. В ответ тишина. Байлшмидт перекрестился и открыл дверь. За ней стоял какой-то стремный мужичок. — Ты кто? — Я Приднестровье, и я буду… Хлыбысь! — Нахрен пошел, — пробурчал Гилберт себе под нос. — Я что, дурак что ли, второй раз так лохануться. *** А карниз, сделанный Васей, все же сломался, как злорадно отметил Гилберт. — Что-то карниз опять покосился… Гилберт увлеченно смотрел «Ну, погоди!». — И Вася в гости приехать хотел… Гилберт, тяжко вздохнув, поплелся за слесарными инструментами. Иван довольно улыбнулся, прихлебывая чай. В ближайшие полгода можно смело отдыхать. *** Где-то в Германии. -… Приднестровье не может в Россию… — всхлипывал пьяный мужик, уткнувшись лицом в плечо сочувствующе похлопывающей его по спине Венгрии. — Ну что ты, парень. Держись, не раскисай. Польша вон в космос не может… Что же, вешаться теперь? Людвиг печально вздохнул. — Я не понял, почему все ко мне приходят… — Они к Австрии. Он же у нас психотерапевт. Только он сам всю валерьянку вылакал и заперся в кабинете. Все не может прийти в себя после прихода Гилберта… Рояль всплакнул последний раз и заглох.