Реквием

Расскажи мне о честной войне твоего рок-н-ролла, Напиши пару пафосных фраз о пустых временах. Но на наших могилах вместо белого хлеба две баночки с кока-колой И в учебниках вряд ли напишут твои имена. Не умели играть, свою боль называли свободой, Свято верили, что не разрушить и не разделить. Половина ушли, остальных закрутило в ностальгическом водовороте, Они смотрят на нас глазами умеющих жить, - Николай Савин – "Реквием". Январь. 1994 год. Тихий из-за окружающего шума шагов звякающий звук заставляет остановиться и поднять голову. Глаза встречаются с направленным на меня взглядом стоящей напротив незнакомой девушки, и причина некоторого смущения на ее лице не сразу доходит до меня, лишь после того, как я догадываюсь опустить взгляд вниз на лежащие на каменном бежевом полу монеты, выпавшие, вероятно, из рук девушки от столкновения со мной же. Эта догадка заставляет крепко сжать зубы, буквально до звона в ушах, когда я приседаю на корточки и выпрямляюсь уже с упавшими деньгами. Незнакомка безропотно принимает их, слегка улыбаясь, что удивительно, если взять в рассмотрение тот факт, что лицо у меня в данный момент, кажется, не самое дружелюбное. Видимо, темные очки действительно скрыли половину физиономии, что к лучшему, ведь излишнее внимание сейчас совершенно ни к чему. Попутно натягивая капюшон посильнее, я делаю лишь один шаг от места встречи с уже ушедшей за спину девушкой, но тут же останавливаюсь и оборачиваюсь назад, ловя себя на мысли, что уже не помню ее показавшегося даже достаточно симпатичным лица. Это не может не радовать, ведь прогрессирующий маразм в двадцать шесть лет - самое то для развивающегося организма, и мне бы лучше всего сразу сдаться идиотам из психиатрии, но вместо этого ноги упрямо идут в прямо противоположную этим прелестям творческой жизни сторону. Куда угодно: в жаркие страны, в деревню, в Сибирь, на крайний Север, даже на войну, лишь бы подальше отсюда. Так и не разглядев скрытой за красной тканью плаща спины среди идущих в обратную сторону незнакомых людей, я поправляю свисающие с плеча ремни чехла и дорожной сумки и снова продолжаю путь к виднеющимся впереди перилам уходящих вниз лестниц эскалаторов, надеясь больше не врезаться в кого-либо. В данной напряженной ситуации любой случайный тактильный контакт может стать поводом для взрыва бомбы замедленного действия, которая уже раздражающе тикает где-то внутри. Будет совсем не круто, если с такой скрупулезностью выкрашенные стены и потолки закидает ошметками моих больных органов. Вроде бы я даже пропустил одну рюмашку перед выходом, но это не лишает притаившейся внутри нервозности и раздражительности. Наверное, дело в том, что в душе я прекрасно понимаю, что совершаю полнейшую глупость, которая не даст мне абсолютно ничего, только отсрочку, возможно, в несколько дней, но не более того. Признаваться себе в этом, а тем более задумываться о таких вещах, когда уже полдела сделано - не самая лучшая идея, поэтому приходится заняться самовнушением, про себя вбивая себе в голову какие угодно мысли и образы. Лучшим из них оказывается план каждого следующего моего действия, в котором я мысленно озвучиваю каждый свой последующий шаг. Навстречу продолжают идти незнакомые поднимающиеся на этот уровень из подземки по эскалаторам люди, чьи лица на мгновение освещаются тусклым бледно-желтым светом с круглых грязноватых ламп, приделанных к ребристым грязно-белым потолкам. Недоступность моего собственного взгляда для встречающихся на пути людей позволяет беспрепятственно вглядываться в незнакомые быстро мелькающие по обоим бокам лица каких-то совершенно безликих людей. Последние две недели я часто раздумывал на эту тему "безликих", которые каждый день ходят по городам и странам, встречаются друг другу и сотням других людей. В какой-то степени мы все таковыми являемся: спешим куда-то без особой надобности, тратим время на какую-то чушь и каких-то левых чуваков, просто теряем себя, а понимаем это слишком поздно, когда уже тяжело все исправить. С течением времени, однако, кажется, что все меньше буквально ничтожное количество людей действительно может разглядеть ту дыру, в которую их затягивает, лишь единицы пытаются бороться, а остальные просто варятся в этом бурлящем дерьме. В очередной раз на ходу обернувшись назад, в попытке оглянуться на прошедшего мужчину с бородой до груди, я, не останавливаясь, продолжаю путь к эскалаторам, подходы к которым уже заполонила взбирающаяся вверх вереница людей. Это заставляет машинально передернуть плечами, все же не забыв снова оглянуться на прошедшую мимо женщину. Толпа сама по себе не больно кайфовое явление, а когда в этом огромном скоплении людей под землей кажется, что каждый второй как-то подозрительно смотрит тебе в спину или сам что-то подозревает, но не подает виду, поэтому так безучастно проходит, или же сам кидает взгляд, от которого мороз по коже, ведь этот парень обязательно что-то подозревает и всем сообщит, хочется просто последовать примеру Анны Карениной благо обстановка располагает к такого рода действиям. Паранойя в толпе - самый жуткий вид этого отклонения, все равно, что засадить гомофоба в помещение с кучей трансгендеров - глаза разбегаются, и совершенно не знаешь, кто враг и к кому опасно становиться задницей. Взгляд пересекается с направленным на меня скользящим взглядом прошедшей по правой стороне женщины с убранными в высокую прическу начесанными волосами, из-за которой она имеет некоторое сходство с запомнившейся мне с детского сада вечно рявкавшей воспитательницей. Ее фигура так же стремительно проносится за спину, заставляя обернуться, чтобы заодно проверить, не следит ли кто за моим несанкционированным побегом. Да прекрати ты уже! Прозвучавший в голове очень явно мой собственный же голос заставляет резко обернуться прямо, неуклюже покачнувшись от внезапной встречи с уезжающими вниз из-под пола ступеньками эскалатора, дна у которого не видно. Просто феерический идиот... Только ступив на движущуюся вниз лестницу, я крепко хватаю рукой проезжающие вместе с ней перила справа, пока конструкция под ногами слегка постукивает, перекатываются какие-то едва слышно щелкающие механизмы. Светлый полукруглый потолок, освещающийся вертикальными лампочками на перилах, как верх туннеля, уходит глубоко вниз к самому невидимому дну, куда сбегают сверху люди, так сильно куда-то спешащие, что буквально сносят широченными плечами. Приходится сильнее придвинуться к правой перилле и сжать плечи, чтобы ни с кем не соприкасаться. - Мы занимаемся какой-то херней, - на губах расползается нервная улыбка, когда слова сами тихим обращенным к себе же шепотом выходят из горла. Все же предстоящая афера заставляет нервничать и чувствовать себя полным дерьмом, слыша в голове свой же голос, вещающий, что с таким настроем точно ни черта не выйдет. Да и что тут вообще может выйти? Я не так уж часто пользовался метро, чтобы уехать куда-нибудь очень далеко. Больше всего, тем не менее, из такого рода трипов запомнилась поездка с тетей и сестрой к берегу океана в Портленд. Если сильно поднапрячься, то можно даже в точности вспомнить все эти оборванные объявления на холодных стенах дребезжащего вагона, граффити вольного и лаконичного содержания на них же, а также пропитого в дым мужика со стелившейся по сидению кудрявой бородой, который вечно, просыпаясь, предлагал сестре выменять у него какие-то столетние конфеты на деньги. По сравнению с тем временем нынешний вид метро все же пышет относительной чистотой и порядком, а точнее выделенными на ремонт подземки деньгами от властей, решивших для чистоты совести перед смертным одром сделать что-то полезное для города. В сущности, у меня нет и не должно быть к ним претензий, это не совсем мой город. К тому же уже очень скоро, надеюсь, мне удастся забыть даже само его название и все, что здесь было. Последняя мысль, придающая к общему напряжению и какого-то незаметного воодушевления, снова возвращает в слегка нервозное состояние, в котором кажется, словно из-под кожи, как у морского ежа, вырвутся иголки. В этот раз у меня даже, в отличие от всех предыдущих когда-либо бывших в жизни "афер", есть план, появившийся уже около недели назад и бережно вынашивавшийся все то время до момента полной уверенности в успехе и непосредственного исполнения. Тем не менее, ощущение такое, словно кто-то методично жмет на горло, не позволяя свободно вдохнуть и стоять спокойно. Шея все равно поворачивает голову в разные стороны, пока я, автоматически выдвинув плечи, машинально пытаюсь разглядеть какое-то преследование. Паранойя - она такая, никогда не знаешь, когда она придет, как все это закончится. Сбоку снова проносится неприятно задевшая широкоплечая фигура какого-то двухметрового бугая, быстро слетевшего вниз и скрывшегося где-то на дне. На лестницах, что едут вверх, по обеим сторонам скопление народа настолько велико, что людям приходится ехать, буквально дыша друг другу в затылки и не касаясь ногами пола, я же стою на совершенно пустой лестнице. Крист был бы очень недоволен. Но кому какое дело до этого парня теперь? С этого момента все - никаких Кристов, хоть это и странно звучит и гораздо более тяжело осуществимо. Тем не менее, еще раз скользнув взглядом по веренице прижатых друг к другу тел сбоку, я начинаю спускаться по движущейся лестнице к дну уже пешком, уверяя себя, что, чем быстрее я это сделаю, тем скорее сяду в поезд, а значит уеду с этой станции на другую, потом еще одну, затем следующую, выйду где-нибудь и уйду куда-нибудь подальше, оставлю все терзания и проблемы здесь, как и город и всех его населяющих людей. Звучит неплохо. По мере спуска на дно подземки более явно ощущается какой-то гуляющий внизу холод или ветер от прибывающих поездов, пока шаги гулким металлическим стуком ступенек отдаются от лестницы. Шаг постепенно замедляется, когда становится виден отделанный под мрамор пол. Хочу ли я там быть? Не уверен. Кажется, словно одному только мне лежит путь вниз, так как лестница, туда ведущая, по-прежнему пустует, в отличие от двух других. Странная, несколько поражающая мысль, закравшаяся в голову с утра, когда я собирал вещи в тихом доме рано утром, снова формируется в голове: я еду куда-то очень далеко совершенно один. Без попутчиков, случайных знакомых или тех же старых друзей, семьи - вообще один. Не то чтобы в любых поездках куда-либо меня постоянно держали за руку, чтоб не потерялся, но в принципе во многих ситуациях именно это и подразумевалось, когда кто-либо говорил кому-либо: "Не потеряйте Курта". Фраза, не побоюсь этого слова, тупая, но сейчас она даже сил подбавляет. Да пошло оно все, я сваливаю. Женский голос откуда-то сверху вещает о прибытии и задержке поездов на каких-то ветках, когда я уже оказываюсь обеими ногами на полу подземки, тут же встречая перед собой толпу смуглых ребят, что с потерянными лицами направляются вверх. Мой же путь снова лежит через тернии, то есть человеческие тела, вперед к нужной станции. Шаги разномастной толпы гулким нестройным маршем отдаются от каменного гладкого пола и каменных же стен с какими-то узорами. Настрой немного приподнимается, вероятно, от глупого ощущения, что в собственном положении в данный момент мне уже никуда не деться. Уже спустился, значит, нет смысла уходить для еще больших раздумий. Хватит, пришло время наплевать на все и на всех, уезжать, уплывать, улетать, просто сматываться из этого города, страны или даже полушария, здесь мне делать больше нечего. Кажется слишком малодушным и трусливым ходом с моей стороны, но в то же время это же вполне естественно - пытаться спасти свою шкуру, даже если нужно предпринимать такие радикальные и весьма эгоистичные шаги. Раз уж человек всегда был эгоистом в той или иной степени, то нет смысла меняться ради какой-то пары лет. По спине от шеи к пояснице проходит холодок от залетевшего за шиворот ветра от прибывшего на свою станцию где-то недалеко поезда, чей свист донесся и до моего слуха. Приходится снова оглядываться по сторонам, но теперь уже, чтобы не проморгать нужный проем, коих множество в каменной стене, через который видно название нужной станции. Прищурившись и замерев в нескольких метрах от одного из проемов, я слегка приспускаю очки, чтобы разглядеть выцветшие позолоченные буквы на противоположной стене, и тут же срываюсь с места, узнав нужное название. В сущности, нужного названия, как и нужной станции, не существует, так как я не имею ни малейшего представления о том, куда вообще поеду. Вероятно, в этом и заключается основной недостаток плана. Эта же станция оказалась наиболее привлекательной из-за своей протяженности по сравнению с другими ветками на карте. От залитой желтоватым светом с потолка плитки на станции отдаются гулким стуком шаги небыстро снующей туда-сюда у самого края женщины в деловом костюме, пока остальные пассажиры, спокойно присев на немногочисленные лавки у каждой стены между проемами в них же или же встав где-то неподалеку, ожидают прибытия поезда из темного уходящего вдаль туннеля. Мне остается только последовать примеру последних, хотя при взгляде на мечущуюся из стороны в сторону дамочку настойчиво чувствуется неспокойное шило в мягком месте. Первый шаг в новую жизнь всегда дается трудно, особенно если обстоятельства располагают. В подземке время идет несколько странно, не как наверху согласно жизни большого города. Здесь оно то тянется, как прилипшая к подошве жвачка, то летит так же быстро, как скорый поезд. Наверное, это зависит от настроения. Сейчас кажется, что поезда мы ждем уже часа два, хотя вряд ли прошло и двадцать минут, в течение которых меня опять обуревала нервозность, в связи с которой постоянно приходилось одергивать куртку, поправлять ремни рюкзака и чехла с гитарой, теребить вылезшие из-под капюшона волосы. Вряд ли именно так выглядит человек, делающий первый осознанный и такой желанный шаг к свободе. Если встретите такого, пристрелите беднягу сразу. Действительно первый шаг к новой настоящей впервые за долгое время свободе от всего и всех: от обязательств, от вечных рутинных проблем, от этого приближающегося конца духа 90-х, от всех дорогих друзей, появляющихся на два часа раз в полгода, всех старых друзей и семьи, которым я стою фактически костью в горле, от всех этих глупых обязательств перед кем-то, каких-то несущественных обещаний и знакомств, связей - от всего, что так сильно загрязняет, убивает саму суть, нирвану человеческого существования. От всего того, частью чего ты являлся и что рушится на твоих же глазах. Система должна умереть, а значит, нет никакого смысла смотреть на ее смерть, если ничего нельзя сделать. Против времени и постоянных изменений ничего нельзя сделать. Поэтому я действительно жажду этой поездки в никуда настолько далеко, чтобы просто забыть все это и оставить позади, освободиться. Но в то же время здесь присутствует и иное, то, что не дает полностью насладиться моментом. Страх. Страх перед этой чертовой неизвестностью впереди. Неизвестность места, времени, последствий. Вперед идти страшно, назад - невозможно. Выход теперь только один и он определяющий: либо я остаюсь и безропотно принимаю действительность, утопая в этом дерьме вместе со всеми, либо уезжаю и спасаюсь, а там уже можно решить, что делать дальше. Что-то подсказывает, что второй вариант куда заманчивее. Замелькавшие перед глазами идущие в правую сторону по станции люди отвлекают от мыслей, и, проследив за их движением, я останавливаю глаза на уходящем вглубь дальней стены туннеле. Далекий скрежет и дополняющий его еще тихий свист возвещает о приближении поезда. Вскоре уже можно почувствовать доносящийся из темного отверстия туннеля легкий прохладный ветер, все равно не способный развеять эту подземную затхлость и сухость воздуха. Ветер становится ощутимее, как и возросшее оживление на станции среди подошедших к краю уставившихся в одну точку справа людей. В беспрерывном свисте и скрежете уже можно различить ритмичный парный стук колес, который становится гораздо громче, буквально отдаваясь в ушах, когда поезд, ослепляя светом фар и оглушая своим свистом, выползает из туннеля, как железная змея. Я машинально делаю шаг назад от края станции, слыша, как дыхание почему-то стало шумным и уже отдается в ушах. Сейчас ты сядешь в поезд и все закончится, понял? Понял... Перед глазами, смазываясь в одно протяжное зеленое пятно с оттенками желтого и серого, пролетает гремящий и оглушительно свистящий поезд, замедляющий движение у станции, так что через окна в его боках становятся видны стоящие и сидящие люди внутри вагонов. Движение замедляется, слышится лязг дверей, и мне приходится сильно сжать ремень чехла рукой, чтобы мысленно дать себе четкую команду идти и действовать, а не сидеть в норе и ждать участи большинства, не прыгать в этот котел вместе с ними, не предавать себя и просто жить. Мне удается залететь в вагон напротив, как раз когда женский голос предупреждает о закрытии дверей, объятий с которыми едва удалось избежать. Попавшийся вагон довольно пустой, но сесть я все равно не решаюсь, по-прежнему стоя у дверей и оглядывая сидящих и стоящих напротив попутчиков. Кто-то читает, уткнувшись в журнал или газету, кто-то рассматривает приделанные к желтым стенам объявления, а кто-то просто тупо стоит подобно мне. Тихо прокашлявшись, я отхожу от дверей к противоположному углу, хотя в этом и нет большого смысла, но и стоять без дела тоже не вариант. Пару раз дернувшись, поезд тронулся, снова возобновляя стук и сопровождающий его при ускорении движения свист снаружи, пока перед окнами проносятся сливающиеся в смазанное горизонтальное изображение линии станции и редких оставшихся на ней людей. Вскоре и этот образ перекрывается внезапно начавшейся темной стеной туннеля, когда поезд уже входит в отработанный привычный ритм с мерным биением колес и сопровождающим это позвякиванием под полом. Запрокинув голову, я выдыхаю вверх, отмечая, что меня слегка штормит от качающегося движения, хотя рука крепко держится за поручень. В голову закрадывается лукавая мысль, что все эти люди в вагоне, так занятые чтением о котировках валюты на последней странице газеты, даже не подозревают, с кем едут в данный момент. Возможно, я и сам не подозреваю, ведь может какая-нибудь звезда вроде Джонни Кэша, проявив ностальгию, вдруг внезапно оказаться в подземке, переодевшись в какого-нибудь бродягу с гитарой. Правда, эта мысль так и остается догадкой, так как в вагоне нет никаких бродяг с гитарой, кроме меня, но я уж точно не могу быть Джонни Кэшем. Будь я им, сидел бы сейчас где-нибудь в домике на глухой ферме в Теннесси с гитарой на коленях и в соломенной шляпе, наигрывая какой-нибудь старый блюз и отслеживая соседских детишек, чтобы зарядить им солью в зад. Ну, за дело, разумеется. Но вместо этого я качаюсь в вагоне поезда, хотя жаловаться тут совершенно не на что, сам так решил. Единственное в чем я, возможно, мог бы позавидовать ему это относительное спокойствие и размеренность жизни, какое бывает только у мудрых старичков с винтовками с солью. Иногда этого спокойствия чертовски не хватает, лишь одного момента хватило бы, чтобы восполнить все, потерянное за три года. Один момент и я, черт возьми, поймал бы эту нить и все бы исправил, но мне не семьдесят и, видимо, пока возраст к этой цифре не приблизится, придется скакать с языком через плечо. С этим можно жить, это же молодость, главное только вырваться отсюда. Взгляд случайно падает на сидящую на пустующей лавке у стены девушку, что с увлечением читает какой-то журнал, так что видна лишь макушка кудрявых рыжих волос. Некоторое время я просто продолжаю разглядывать ее сверху, пока глаза не задерживаются на странице, которую она читает. Советы для популярных подростков. Да, такого рода колонки были всегда, только содержимое менялось, и тенденция на самом деле не самая утешительная. Теперь если кто-то из абердинских лесорубов заглянет в эти письмена, то сможет без труда найти там свою же собственную фланелевую рубашку с такими же дырами на локтях, протертые замасленные джинсы и ботинки. Конечно, никто не отбирал последние пожитки у несчастных пролетариев, но сделано это было именно под их стиль. Стиль, который назвали "гранж", в чем по большей части стоит винить и меня. Если бы ни этот оглушительный успех в начале 90-х, то черта с два кто бы начал печатать подобную херню для подрастающего поколения, которое якобы является нашим будущим. В чем нас винить? Наверное, в том, что имели наглость не пойти по проторенной известными группами до нас дороге и остались при своих дырявых рубахах и мятых штанах, но в последствии оказались в чистом поле с голой жопой. Я даже не успел уследить, как то, чем мы были, то, на чем мы выросли и то, что в принципе всегда называли "деревенщиной", стало настоящей торговой маркой. Наша природа стала шлюхой. Уже тогда был подан первый сигнал, что все, хватит, пора закругляться, иначе можно по уши увязнуть в дерьме и больше оттуда не выбраться, но хрен ли делать, на это никто не обращал внимание, а теперь я качаюсь в поезде, размышляя о прошлой тупости. Все ведет к одному. Система должна погибнуть. Для начала эта сплоченная коммуна, на которой держится время, распадается, ее составляющие уничтожаются и исчезают под весом новых обстоятельств, которые перекрывают кислород той бывшей когда-то жизни. Разбегаются эти три слона, на которых стоит этот мир, а затем все рушится до самого основания, и от бывшего когда-то прочно стоявшего течения определенного времени уже остается лишь удушливая серая пыль. Эта история не нова, так уже случалось раньше. Так умерли 70-е, за ними 80-е, ведь история всегда повторяется, изменяются лишь ее масштабы, и на этот раз они, кажется, превосходят все ожидания. Дело в том, что прошлые поколения, значимые десятилетия не умирали полностью, они лишь плавно перетекали в следующие, переплетались идеологии и культуры, ценности, и все это создавало новый образ нового поколения. Когда умрут 90-е - не будет ничего. Лишь пустота и крах, мы уйдем в никуда, умрем на обочине жизни со своими лишними в новом веке ценностями и принципами. Это будет полная и безоговорочная смерть всей идеи и смысла этого века, когда так бурно развивалось искусство и свобода, когда люди бунтовали за право быть услышанными, теряли жизни ради свободы и справедливости. Ведь тогда было по-настоящему весело ровно до того момента, как пришли жирные мужики в дорогих костюмах и с большими кошельками, до того, как музыка стала непременно связана с бизнесом, а деньги стали фундаментом всех видов творчества, когда все стало продаваться и покупаться, когда вся искренность просто искоренилась. Искреннее веселье и радость в сплоченных коммунах этой крепкой системы наших переплетавшихся музыкой жизнях. Вкус свободы и безудержная страсть на протяжении всего пути по пустынной дороге к закатному солнцу, под звездами, в жару. Нам было отведено так ничтожно мало времени на нашу счастливую жизнь и веселье, а теперь все это забирают. Нас затолкают в газовые камеры и убьют, истребят всех разом, всех, кто не нужен в новом времени, всех, кто не согласен и готов поднять восстание против самого времени. Всех, кто будет лишним со своими принципами в новом веке цивилизации и прогресса, всех, чьи идеалы будут паразитами на теле нового мира денег и бизнеса, где не важна внутренняя суть, душа, мир, лишь то, что ты можешь предложить взамен этого. Они уже двигают нас к этому обрыву, с которого будут скидывать вниз, избавляться от ненужного мусора, и лишь единицы это видят, замечают, но уже не считают нужным бороться, просто ждут своей участи, молча следуя за всеми в общий котел. Борьба стала чем-то нереальным для всех этих утопающих людей, им просто все равно. Большая промашка нашего безымянного, потерянного на страницах истории поколения "X", о котором не напишут в учебниках истории, которое не оставит достаточно существенного следа, которое просто угаснет на закате 20-ого века с этими кровавыми реками забитых до смерти лишних людей. И выходов тут совсем немного: ты можешь оставаться при своем мнении, быть верным своим принципам и устоявшимся идеалам, ориентирам в жизни, то есть молча гибнуть вместе с еще некоторыми лишними людьми, просто безропотно и молча идти вперед под конвоем представителей нового времени, не сопротивляться, когда их руки столкнут тебя с обрыва в братскую могилу; можешь спасти свою жизнь, предать свои принципы и всю свою жизнь, продать себя, просто чтобы влачить жалкое существование без цели и смысла, просто чтобы не умереть физически, но уже полностью сгнить внутри. И кажется, что многие из окружающих меня сейчас таких чертовски свободолюбивых и бунтующих людей выберут именно второй вариант, просто забудут о том, за что боролись на заре нашего времени, и продолжат спокойно жить, закрыв на происходящее глаза, смирившись. Кто-то промолчит и будет молчать всю оставшуюся жизнь, будучи несогласным лишь внутри, но продолжая жить для чего-то неизвестного. А кто-то примет медленную смерть от новых условий, просто поймет, что это конец через какое-то время и решится наконец сойти с рельс, но вряд ли среди всех моих друзей найдется хотя бы два таких. Люди слишком привязаны к земному привычному существованию зачастую без большого смысла... Но эта общая проблема на закате времени всех рассудит, покажет, кто вел свой бунт лишь для толпы, лишь для вида и веселья, а кто жил этим. Меня не прельщает вариант гнить, как объедки, в братской могиле, но и влачить жалкое существование тоже не катит, поэтому я просто сваливаю отсюда до того, как начнется этот массовый негласный и отчасти невидимый "забой". Просто уезжаю из города, где все началось и где все это истребят, нет смысла смотреть на это, а тем более быть участником. Возможно, это эгоистично, но если еще есть время и способ спасти свою шкуру, то им надо воспользоваться, действовать, а не наблюдать за крахом в окружении всех "знакомых и таких дорогих" чужих людей. Я уеду куда-нибудь очень далеко, забуду про весь этот цирк, в который сам случайно превратил свою жизнь за последние пару лет, просто оставлю это за спиной, стану чертовски свободным и буду жить, как захочу. Резкий толчок затормозившего вагона вырывает из мыслей. Двери напротив с металлическим лязгом раскрываются, выпуская нескольких людей из холодного вагона на станцию, после чего механических голос сверху снова возвещает о закрытии дверей. Рыжеволосая девушка с журналом также вышла на станции, поэтому мне приходится разглядывать уже стены с какими-то глупыми объявлениями на них. Поезд снова начинает движение, стремительно свистя, словно сейчас вылетит через крышу подземки наверх, но вскоре свист вновь утихает, заменяясь мерным стуком и позвякиванием. Свет под потолком пару раз моргает, когда поезд въезжает в туннель. В почерневших из-за темноты окнах я замечаю тянущиеся по стене толстые линии серых проводов кабелей, стремительно проносящихся сплошными линиями. Этот вид на некоторое время занимает, не позволяя почему-то оторвать взгляда, но я все же снова оборачиваюсь на немногочисленных сидящих в вагоне пассажиров, занятых своими делами. Мой камуфляж подействовал точно - народ даже не замечает ничего, хотя о чем может идти речь, если я сам порой себя не ощущаю. Прикрыв глаза, я медленно выдыхаю через нос скопившийся внутри в, кажется, слишком больших количествах воздух и прислоняюсь лбом к подрагивающему холодному стеклу, на котором, к слову, написано "не прикасаться". Влажная поверхность стекла и темнота за окном несколько успокаивает нервы, охлаждая лоб. Толстые линии кабелей продолжают тянуться по темным стенам туннеля, правда теперь я замечаю в окнах и отражения сидящих за спиной пассажиров и свое собственное. Девушка в высоких сапогах за спиной все также что-то переписывает из какого-то учебника в тетрадь на коленях, не обращая ни на что внимания. За наблюдениями за ее отражением я ловлю себя на мысли, что начинает клонить в сон. Может это и неплохая идея - просто лечь где-нибудь на лавке и притвориться тем же пропитым бродягой, ведь следить за прошедшими станциями мне все равно ни к чему. Я выйду на самой конечной, вне зависимости от того, какая она будет. Последняя мысль заставляет тихо засмеяться, хотя веселого в этом нет совершенно ничего, скорее отголоски нервозности. Я же совсем не знаю, куда иду. Возможно, это не так важно, как отсутствие вменяемой суммы денег на приемлемые путешествия. Я захватил всего пару сотен долларов с собой, гитару и кучу тетрадок. По сути, это все, что мне пригодится в новой жизни, только вот я, похоже, совершенно не думал о том, что никто не будет обеспечивать меня там, никто не будет брать на себя ответственность за мои отчасти идиотские поступки, никто не будет обеспечивать мое существование - все это нужно будет делать самому. Покачнувшись, я отхожу от закрытых дверей и падаю на стоящую рядом скамейку у стены, тут же зарываясь руками в волосы. Темные линзы очков из-за чего-то начинают раздражать, поэтому их приходится снять, наплевав на всю конспирацию. Как же это мелочно и слабо - сбежать рано утром, пока дома никого нет, чтобы не встречаться с осуждающими взглядами, не почувствовать слабину или брешь в своем плане, действительно сбежать. А что остается? За всем этим кроется что-то гораздо более серьезное, чем желание избавиться от всех этих людей. Мне действительно нужно спасать свою шкуру, свою жизнь, потому что я еще не готов умирать. Не так рано и не так быстро, не сейчас. Я еще хочу пожить хотя бы немного, насладиться этими мгновениями, а если оставаться в Сиэтле среди этих людей, которые считаются друзьями, знакомыми и любимыми, то выход у меня только один, если я не хочу и дальше вредить им. Странно даже подумать, как один человек может настолько сильно мешать жить другим, что я и делал в течение уже нескольких лет. Жил как паразит, пользуясь всей той перекрывавшей кислород душащей заботой со стороны взрослых состоявшихся людей, без которых просто умер бы от чего-нибудь на чердаке, но был бы счастлив. Этот жуткий парадокс, согласно которому я не мог чувствовать полноценную свободу и жизнь без оков в виде реальности с этой постоянной опекой, отношением как к глупому ребенку, который даже чай сам себе сделать не может, но и без которой я бы просто не выжил в реальном мире, где приходится существовать со всеми этими связями, знакомыми и друзьями. Я этим пользовался, как паразит или инфекция, жрал их время и нервы, поначалу даже не замечая, что постепенно это их снисходительное отношение и забота превращаются для них же самих в каторгу и настоящий долг, лишаются искренности, и все превращается просто в пресловутое "надо". Кому надо? Я не хочу дальше давить им костью в горле, которая мешает всем жить, не хочу, чтобы они обращались со мной без искренности. Если эта стена непониманий между нами уже настолько прочна, что никогда не рухнет, то нет смысла существовать дальше вместе. Если они не видят того, что я пытаюсь им отдать и отдаю без какой-либо платы и чувства долга, просто из желания поделиться этим, то нам просто нужно разойтись. Я чертовски благодарен всем этим людям, державшим меня за шиворот в опасные моменты, чтобы я, заигравшись, не навернулся с какого-нибудь "обрыва", но я больше не могу открывать себя каждому и в ответ на свою наивную искренность и глупую, ничем не подкрепленную любовь в ответ получать пинка под зад и обвинение в эгоизме. Если люди ослепли, им уже не вернуть зрение. Я просто сваливаю... Поезд продолжает ехать, покачиваясь и стуча колесами под полом, пока мимо черных, отражающих время от времени меняющихся пассажиров окон пролетают кабели в туннеле. Вся поездка уже кажется каким-то нечетким смазанным пятном в памяти, и я снова не могу припомнить ни одного увиденного за сегодня лица, вида станций. Лишь какая-то пустота и нечеткость происходящего, словно ты спишь на ходу и с открытыми глазами. Ты сойдешь с поезда на последней станции, поднимешься наверх и пойдешь на вокзал. Там ты сядешь в электричку, на самолет или еще куда-то и уедешь из города к чертовой матери, уедешь из штата. Можешь поехать в тот же Портленд, а можешь в обратную сторону - к Ванкуверу. Весь мир в твоем распоряжении, рюкзак за плечи и гуляй, наслаждайся, пока есть время. Хватит ныть, просто иди и действуй. Не хочу. Ничего не хочу делать, никуда идти. Хочу просто уснуть где-нибудь или умереть на пару часов, а потом снова все переосмыслить. Это настолько жалко, что снова становится противно от самого себя. Я не пытаюсь сражаться, не иду вместе с общей массой, не хочу поднимать какой-то бунт или революцию, я просто бегу к границе, поджав хвост. Я просто не вижу смысла в этой борьбе. На моих глазах этими корпоративными машинами бизнеса уничтожается смысл всего моего существования, и я никоим образом не могу препятствовать этому. Времена меняются, общество распадается и гниет снова и снова, это ритм жизни на Земле, и никто не в силах этого изменить. Какой есть смысл в том, чтобы просто молча смотреть на это? Какой смысл наблюдать за крахом, которого абсолютное большинство просто в упор не видит или не желает видеть. А какой смысл в этом побеге от реальности? Я могу уехать даже в Африку, но от этого ничего не изменится. Я не смогу освободиться полностью и безоговорочно. Я не смогу остановить это течение времени, не смогу сбежать от преследующего краха своего поколения. Я изменю лишь обстановку, но не содержимое. От того, что я просто убегу в другое место ничего не изменится. А значит, что из сложившейся ситуации выхода просто нет, а может, я его просто не вижу пока... Поезд с шумом остановился у станции, замедлив ход, и я тут же подрываюсь с места, потуже подтянув ремни на плече. Когда ноги касаются каменного края станции, за спиной раздается все тот же механический голос, после которого слышится лязг закрывшихся дверей и набирающий громкость и скорость свист при движении поднимающего ветер поезда. Я так и остаюсь стоять на самом краю спиной к рельсам, чувствуя сухие холодные порывы сзади. Я еще могу подождать следующего поезда, чтобы все же довести дело до конца, но уже точно знаю, что не буду этого делать. Я вернусь обратно, вернусь в то место, где ночую, в тот город, который хотел оставить. Время нашего поколения прошло, и жалко цепляться за последние надежды и лучи солнца в темном для нас будущем нет смысла. Уже очень скоро придут Они, заставят нас молить о пощаде или молча погибать в братской могиле, не позволят остаться хоть какому-то напоминанию об этом славном бунте и духе свободы. Они споют для нас издевательский реквием, а те предатели, которые никогда не чувствовали себя частью системы, бросят венки на бренные тела. Жалко и бессмысленно. Однако есть один способ, который позволит избежать и вынужденной смерти и предательской жизни. Возможно, мне на роду написано быть зашитым эгоистом и мерзавцем в определенных кругах, великомучеником, которым я не являюсь. Возможно, люди всегда будут видеть лишь этот лживый карикатурный образ вместо реальности, но пошло оно все к черту. Я не собираюсь сдаваться, не позволю всем им заставить меня погибнуть или изменить себе. Я никогда не сдамся. Так сыграй же скорей, этот танец еще не закончен. Поезд нам не догнать, но остался хотя бы перрон. Наше время прошло, не ищи здесь надежд. Ну а впрочем, Чей то голос мне скажет: «Не парься. Show must go on!» - Николай Савин – "Реквием".