Осеннее Солнце

Адам не бежал, он летел к себе домой с невообразимой скоростью, ноги едва касались земли, окружающее пространство одной сплошной линией (как бывает при движении на огромных скоростях, например, когда едешь в автомобиле, который разогнали не менее чем до двухсот километров в час) проносилось мимо, воздух вокруг него звенел и дрожал, как натянутая тетива у лука, готового к выстрелу. Парень спешил домой, скрыться от людей, спрятаться подальше от алчных взоров их недружелюбного любопытства. Быстрей, быстрей! Он не помнил, как очутился дома, знал только, что это его дом. Долго не мог отыскать ключи в кармане джинсов, потом дрожащие пальцы всё никак не могли попасть ключом в замок, они несколько раз выпадали у парня из рук, с оглушительным (как ему казалось) звоном падая на холодный бетон лестничной площадки. Наконец, раза, наверное, с пятнадцатого, ему удалось повернуть дверной замок и зайти внутрь. Жилище встретило своего хозяина после долгого отсутствия полумраком и тишиной. Полумрак показался Адаму каким-то пыльным и мутным, словно он не был дома не пару месяцев, а не меньше двадцати лет. Царившая вокруг тишина представлялась и вовсе мистической, потусторонней, абсолютной, до звона. Такая тишина обычно бывает в склепе, где бродят неуспокоившиеся души ушедших с этой Земли. Адам стоял посреди своей одинокой, пустой квартиры, ему было жутко. Жутко от сознания собственного одиночества. Странно, раньше он никогда не тяготился им, напротив, одиночество ему даже нравилось, оно позволяло нейтрализовать воздействие на его мозг и душу посторонних реалий, навязчивого шума, однообразной бестолковой суеты людского муравейника там, за пределами спасительной защиты этих стен. Одиночество позволяло ему Творить, и жить, именно жить, а не просто тупо тянуть лямку собственного существования, повинуясь законам сложившегося общественного уклада. Одиночество спасало Адама и от неуёмного похотливого любопытства тех, с кем ему приходилось время от времени встречаться. Иные встречи бывали случайны, порой, они носили деловой характер, вроде тех, когда он ещё подрабатывал в конторе, дававшей ему заказы на создание различных эскизов или разработки рекламы на наружных уличных щитах. Но все эти встречи, независимо от их свойств и характера, несли в себе оттенок похоти, несли всегда! Это до крайности утомляло, чуть ли не сводило парня с ума! Он замечал на себе все эти призывные, сальные взгляды знакомых и незнакомых людей, они будто раздевали его, облизывали, словно занимаясь с ним сексом (именно сексом, юноша чётко разграничивал понятия секса и Любви, разница была существенная, потому что заниматься сексом, простым физическим совокуплением, можно с любым человеком без относительно его пола, возраста, внешних данных и ориентации, было бы обоюдное желание. Заниматься же Любовью можно только с тем, кого безумно любишь, не иначе! С Марком у них был не просто секс, физическое Единение тел, а именно Любовь, Любовь во всём невероятии своего Безумия, это было Единением сердец, душ и разума, они не просто целовали и ласкали друг друга, их Слияние носило неизмеримо более глубинный характер, они на молекулярном уровне растворялись один в другом. Их обоюдная жажда близости была беспредельной в своей невообразимой алчности, они желали один другого и стремились друг к другу с невероятной Мощью, безумной, безграничной, но близость эта имела не только телесную основу. Гораздо более сильным было духовное Притяжение, Притяжение на уровне Ауры. Они спаялись воедино каждой клеточкой собственных Существ, эта Спаянность была неразрывной. Марк и Адам не просто любили друг друга в том смысле, как это привычно для понимания обыкновенного, среднестатистического человека. Их Любовь носила характер Абсолюта, Аксиомы, того, что не требует доказательств, ибо является таким доказательством уже само по себе. Их Любовь была именно тем Идеалом, к которому стремится большинство живых существ, обитающих на нашей планете, но достичь которого невероятно сложно, а для многих и вовсе не представляется возможным в силу эгоизма их собственных душ. Идеальное Слияние сердец, душ, тел и разумов, Идеальная Гармония взаимного Понимания и Существования друг с другом, Идеальная Настроенность на волну друг друга. В Музыку их Любви вплелись ноты какого-то сверхъестественного мелодизма, они всегда звучали в унисон друг с другом, даже находясь на значительном расстоянии один от другого. Марк с Адамом могли общаться без помощи слов и речи, разговаривая друг с другом сердцем, душой, мыслями. Они умели читать один другого, как книгу, и для понимания содержания им слова не требовались). Да… Когда-то одиночество было для Адама спасением… Когда-то… Когда-то давно… Но не теперь... Не теперь! Потому что теперь, когда в его Жизни появился Марк, Марк, подаривший ему Невообразимое Блаженство Истинной Любви, открывший перед его неопытным взором сказочный, потрясающий Мир Живой Жизни, той самой Жизни, о которой не имеют никакого понятия обыватели, копошащиеся в своих муравейниках там, за окном, в серой дымке осеннего тумана, когда он, Адам, впервые постиг собственным Существом, каждой своей мельчайшей частичкой, всю Нереальную Глубину и Силу Настоящего Чувства, когда сам он испытал, что значит любить другого Человека до Умопомрачения, любить больше всего и всех на свете, любить больше собственной Жизни, одиночество стало для него невозможным… Нереальным… Юноша знал, что не выживет без Марка… Если даже ему удастся протянуть как-то до завтрашнего утра (в чём Адам сомневался!), если даже он просуществует вдали от него какое-то время, дней пять, может, неделю, в конечном итоге он всё равно вернётся к художнику… Вернётся именно потому, что не мыслит без него не только собственной Жизни, но самого себя! Он не сможет просыпаться без Марка по утрам и засыпать ночью, он не сможет Творить без него и думать, он просто не сможет без него дышать и жить! Без любимого невозможно ничто в этом Мире! Адам привык к тому, что люди хотят от него одного и того же – его тела, привык настолько, что даже начал сомневаться в том, а могут ли существовать у человека какие-то иные стремления и желания, кроме чисто физической потребности перепихнуться с кем-то, зачастую, неважно, с кем?... Ему представлялось, что человеческое существование только на этом и зиждется, всех интересует только, нет, даже не продление собственного Рода, что само по себе заложено в наших генах Природой, а просто животная какая-то потребность соединиться физически с кем-то, порой, даже совершенно незнакомым и чужим человеком, с кем-то, кого ты забудешь уже через пять минут после расставания, а, может, и раньше… Соединиться, получить своё пошлое, примитивное удовлетворение, - и всё, свободен, можешь идти дальше! Марк открыл ему совершенно иную сторону Луны, ту сторону, которая обычно не бывает видна нам, землянам, но, если посмотреть в астрономический атлас, увидишь, что невидимая сторона нашего Спутника гораздо интереснее, и ландшафт её гораздо разнообразнее, нежели на той, видимой нам, стороне. Адам был ошеломлён и ошарашен, повстречав Человека, которому было нужно не только его тело, но он сам! Поначалу это казалось настолько невероятным, что парень даже побоялся поверить в подобное Чудо! Он всё никак не мог уяснить самому себе, что, оказывается, не всем обитателям этого пошлого и продажного муравейника, именуемого «Обществом», жизненно необходимо только одно. Есть и те, чьи потребности диаметрально противоположны. Марк был именно таким! Его даже нельзя было отнести к числу обитателей вышеупомянутого муравейника, он совершенно не вписывался ни в один из принятых стандартов и норм жизненного уклада. Он был другим, инопланетянином с отдалённой планеты неизвестной Галактики. Его мысли и чувства, его речь, даже его внешность, выделялись на фоне общей благопристойной серости, внося некий диссонанс в общую спетость. Марк был Марком всегда, везде и всюду, независимо от причин и обстоятельств, он всегда был верен себе и своим, раз навсегда установившимся принципам. Повстречать именно такого Человека и мечтал Адам всю свою Жизнь, мечтал горячо и страстно! Но долгое время Мечта так и оставалась Мечтой, парень уже начал сомневаться, что подобные Люди вообще существуют на этом свете… Наверное, Они вымерли вместе с мамонтами ещё в далёкой древности… Нанетта напоминала чем-то его Мечту… Она обладала живым, острым умом, независимым, очень своеобразным мышлением и добрым, отзывчивым сердцем. Парня потянуло к ней, он сам не заметил, как влюбился… То была не Любовь, а именно Влюблённость, хоть и довольно сильная. Как оказалось впоследствии, Влюблённость обернулась для Нанетты дикой, фанатичной, безумной Любовью, Любовью к нему, Адаму, той самой Любовью, которая, в конечном итоге, её же и погубила… Любовь, Настоящая, Живая, Безграничная, Безмерная, Абсолютно Сумасшедшая, пришла к Адаму тогда, когда он повстречал Марка. Юноша не собирался вот так, с ходу, влюбляться в него (хмм, а кто хоть раз в своей Жизни собирался влюбиться?!). Да, не собирался, хоть Марк и чрезвычайно понравился ему сразу, с первого взгляда, понравился безо всякой причины, просто понравился, - и всё. Но именно это и произошло. Любовь со всей своей невероятнейшей Мощью накрыла всё его Существо, утопив Его разом, причём, произошло это всё так стремительно, что парень даже испугаться не успел! Он влюбился в Марка мгновенно, до Боли, до Одури, до слёз, до Умопомрачения и потери пульса, влюбился намертво и, как он сейчас понимал с совершеннейшей ясностью, на всю Жизнь! А теперь он покинул своего любимого художника… Впрочем, слово «покинул» применимо лишь к его Оболочке… Его душа, сердце, его разум, всё то, что составляет его самого, его Суть, осталось с Марком… Адам знал, что не перестанет любить своего художника никогда, он будет любить и любить его с каждым мгновением всё сильнее, и ничего не сможет с этим сделать! Он знал, что будет умирать без него, потому что не в силах жить без Марка и вне его! Он знал, что позже, с наступлением ночи, ему захочется наложить на себя руки, неудержимо захочется это сделать, он будет кусать зубами подушку, будет метаться по постели, не находя себе места, будет орать до хрипоты от невыносимой Боли, терзающей каждую его клеточку и частичку! Он знал, что его тело, жаждавшее Марка с невероятной Силой, устроит бунт, не получив желаемого, так же как взбунтовались его сердце и душа, когда он уходил от него сегодня утром! Адам всё это знал и понимал, но понимал и то, что ничего не может изменить… Ни-че-го… Кое-как добравшись до кровати, парень, не раздеваясь, рухнул на неё. Нечеловеческая Боль, терзавшая каждую его молекулу, прорвалась слезами. Адам заплакал очень горько, надрывно, навзрыд. - Я люблю тебя! – мучительным стоном выдохнул он в пыльный полумрак комнаты, - Я так люблю тебя! Люблю! Люблю! Люблю! Марка не было рядом, но Адам знал, что любимый слышит его. Он слышит его сердцем! Если бы он мог вернуться к своему художнику! Если бы мог! Если бы! Но вернуться парень не мог… Не мог… Марк долго ещё не возвращался в комнату. Адам ушёл, а он всё стоял там, в коридоре, обнажённый, дрожавший крупной дрожью (но не от холода, точнее, от холода, но не внешнего, которого художник практически совсем не ощущал, а от внутреннего, то был холод одиночества, от которого застывали сердце и душа), стоял и смотрел на дверь, за которой скрылся возлюбленный… Во взгляде больших глаз – какое-то тупое недоумение… Так обычно смотрит человек, который всё никак не может поверить в то, что случилось, он, хоть и видит, что всё это произошло не во сне, а на самом деле, но вот поверить в это у него никак не получается… Адам покинул его… Покинул… Как же это случилось?! Как это вообще могло произойти?! Они же любят друг друга, любят до Немыслимости, любят так, что и не передать! Адам так же без Памяти влюблён в него, Марка, как влюблён в парня он сам! Адам любит его, вот, в чём всё дело! Он его любит! Но всё-таки ушёл, хоть и любит... Ушёл… Только для чего?! Зачем?! Чтобы самому умереть в одиночестве?! Выходит, что так… Адам сам прекрасно понимает, что не выживет без него, просто не сможет выжить… Вот ведь несносный мальчишка! Ну, зачем, скажите, зачем ему понадобилось идти на такие чудовищные жертвы?! Он считает, что таким вот образом сможет хоть немного искупить свою вину перед Нанеттой… Какая несусветная чушь! Во-первых, Адам ни в чём не виноват перед своей подругой, ни в чём, что б ему там не мерещилось! Эта женщина сама пошла на подобный шаг, сама, никто её не принуждал! Парень ведь ей ничего не обещал, он не собирался к ней возвращаться, и Нанетта прекрасно это понимала, она ведь далеко не глупа! Понимала! Иначе, как объяснить её навязчивое, просто маниакальное стремление возвратить себе юношу, то самое стремление, которое не позволяло ей сдаться и отступить от поставленной цели?! А во-вторых… Во-вторых, таким образом он всё равно не вернёт к Жизни Нанетту… Она ушла, её больше нет… Нет! Но есть они двое, Марк и Адам, они любят друг друга, любят слишком сильно и неистово, они слишком крепко связаны друг с другом, спаяны, слиты воедино, слиты сердцами, душами, разумами, телами, абсолютно каждой молекулой самих себя! Эту Связь, Спаянность и Слитость невозможно разрушить никому и ничему, ни власти обстоятельств, ни другим людям, ни им самим! Адам не видит этого в силу своего юного совсем ещё возраста и горячей, страстной эмоциональности собственной натуры… Любимый не видит этого! Но он, Марк, прекрасно видит и понимает это! Понимает! Вот только доказать Очевидную Истину своему невозможному, безумно любимому мальчишке он не смог, сколько ни пытался… Не смог… Что же ему делать теперь?! Что делать?! Он, конечно, может рвануться вслед за Адамом, не мешкая ни секунды, броситься за ним вдогонку прямо сейчас, перехватить парня, вернуть назад, хоть и силой (а сила точно понадобится, и немалая, потому что совладать с Адамом, когда он находится в таком вот невменяемом состоянии, как тогда, когда возлюбленный уходил от него, очень и очень непросто!)! Только что это даст?... Ну, возвратится любимый к нему ненадолго, и что?... Потом ведь снова сбежит… Сбежит, хоть сам жить не может без него, Марка, и сам же это знает! Знает, что его уход убьёт их обоих, - и всё равно сбежит! Нет, насильное возвращение возлюбленного – не выход… Только лишние Страдания и Боль, а результата никакого… Надо придумать что-то другое… Что-то, более действенное… Вот только вопрос в том, что именно другое ему выбрать?... Нет, отказаться от Адама совсем он не сможет, он даже мысли об этом не допустит! Нет, нет и нет! Отказаться от своей ненаглядной сладенькой булочки, от своего несносного, упрямого, любимого мальчика, любимого и обожаемого им сверх всякой мыслимой и немыслимой меры?! Да ни за что! Надо придумать что-то другое… Нужно вернуть Адама, пока они двое не погибли от того, что не могут быть вместе! Надо вернуть его во что бы то ни стало! И вернуть как можно быстрее! Но в голову Марка не приходило ни одной стоящей мысли, там царил полнейший разброд и умственный хаос. Художник был слишком расстроен и подавлен тем, что случилось, уход возлюбленного совершенно выбил его из колеи, лишил сил не только тело, но и мозг, сердце, душу, погрузив всё его Существо в состояние какой-то вялой, пьяной апатии. Марк утратил интерес к Жизни, даже дышать ему не хотелось… Художник подошёл к двери, закрыл её. Возвратился в спальню. Сел на кровать. Вроде бы простые, механические движения, не несущие в себе никакой особенной физической и умственной нагрузки… Только вот выполнять их было так мучительно! Словно Марк, разучившись напрочь это делать, пытался заново обрести забытые навыки… Опустившись на подушки, художник раскинул руки в стороны, и ничего не видящим взглядом тупо уставился в одну точку на потолке. Может быть, если он останется недвижим, ему удастся хоть немного приглушить эту страшную Боль внутри, которая всё сильнее и сильнее жжёт его?... Этого мужчина не знал. Может быть… Внезапно, где-то в глубине себя, Марк услышал Голос… Услышал так явственно, словно Он звучал тут, рядом, возле самого его уха. Этот Голос он не спутал бы ни с каким другим! Он не смог бы Его спутать! Адам говорил с ним! «Я люблю тебя! Я так люблю тебя! Люблю! Люблю! Люблю!». В бесконечно любимом голосе столько Боли! Каждое слово, каждая-каждая буковка этого признания полны таких Мук, такого Невообразимого Страдания… и такой Любви! У Марка больно защемило сердце, когда он услышал слова возлюбленного. Адам кричал ему о своей Любви, кричало его исстрадавшееся сердце, его израненная, искалеченная ужасом одиночества душа! Его лапушка любит его, он так его любит! Любит, хоть и покинул! Любит вопреки всему! Марк знал, что не сможет промолчать, оставить этот безумный зов любимого без ответа! «Лапушка, - мысленно заговорил художник с возлюбленным, говорило его сердце, - Солнышко моё! Вернись ко мне, прошу тебя! Умоляю! Ты же погибнешь без меня там, в одиночестве! Ты же не сможешь жить без меня! Так же, как я не смогу жить без тебя, потому, что Безмерно Люблю! Не покидай меня совсем, я не вынесу этого! Милый, мне так плохо без тебя, так плохо, просто невыносимо! Ты ушёл каких-то полчаса назад, а у меня такое чувство, что прошло не меньше тысячи, миллиардов Вечностей! Обещаю, я не буду ограничивать твою Свободу, не стану тебя задерживать, если тебе, вдруг, захочется уйти куда-нибудь одному, без меня! Обещаю даже не ревновать тебя ни к кому, хоть это, последнее, обещание для меня – самое трудновыполнимое! Я сделаю для тебя всё-всё, что угодно, всё, о чём бы ты ни попросил! Только вернись! Люблю тебя! Люблю!». Адам молчал. Но Марк чувствовал: любимый слышит его! Адам действительно слышал Марка, каждое его слово. Его сердце и душа плакали кровью, они разрывались на части от Нечеловеческой Боли, когда юноша слышал мольбу возлюбленного, обращённую к нему. Его безудержно потянуло броситься бегом, туда, назад, к Марку, схватить любимого в объятия, прижать его к себе крепко-крепко, так крепко, как только можно (и как нельзя!), прильнуть к ненаглядным губкам и целовать, целовать, целовать его до тех пор, пока Жизнь не покинет их тела! Целовать его и, целуя, отдать возлюбленному самого себя, отдать целиком и полностью! Адам, вскочив с кровати, бросился к двери, схватился за ручку… И застыл на месте… Перед мысленным взором возникло бледное лицо Нанетты… Взгляд больших чёрных глаз был бесконечно грустным… и бесконечно любящим! Она словно молила его остаться с ней, никуда не уходить… Парень почувствовал, что просто не может двинуться с места, свинцовое тело перестало его слушаться, стало неподъёмным и чужим. Он так рвался к Марку, так жаждал вновь воссоединиться с любимым! И не мог это осуществить… Боль, немилосердно, неумолимо терзавшая юношу все эти ужасные часы с тех пор, как он ушёл, оставил своего художника, набросилась на него с озверелым остервенением сотни стай разъярённых, голодных шакалов, он ощущал эту Боль уже не внутри себя, теперь Она мучила его снаружи, рвала и крутила его тело, руки, ноги, голову. Терпеть такую Муку было выше его сил! Адам тяжело сполз на пол и, теряя разум от Невообразимого Страдания, зашёлся криком. Он кричал так, что ему стало совсем плохо, сердце забилось с сумасшедшей скоростью, ещё чуть-чуть, и оно вообще может разорваться от подобного напряжения! - Люблю тебя! Люблю! – снова и снова исторгала это сумасшедшее признание в пыльный сумрак прихожей умирающая его душа, - Марк, звёздочка, единственный, Жизнь моя! Люблю-у-у-у! Перед глазами всё померкло, Адам полетел в душную, липкую, знобкую тьму и потерял сознание. Он лежал на полу, скорчившись, у двери, пальцы судорожно сжаты в кулаки, суставы побелели. В алебастровом лице – ни кровинки. Слёзы, сбегая по щекам, проложили на них солёные дорожки, искусанные бледные губы запеклись кровью. Он лежал, повернув голову к выходу, словно ждал, что его любимый вот-вот, сейчас, через какую-нибудь минуточку, самую-самую коротенькую минуточку, ворвётся в эту дверь, обнимет его, сладко-сладко поцелует, скажет, что любит его и больше никуда-никуда не отпустит! Когда Адам выплыл из своего тяжёлого, удушливого забытья, в квартире царил полный мрак. Очевидно, уже наступила ночь. Почему бы ей не быть, этой ночи? Таков Закон Природы и Времени, за днём неизбежно следует ночь, за рассветом – закат, за светом – темнота. Этого не изменить, не изменить никогда, не изменить всё равно, даже, если тебе очень хочется, чтобы ночи не было, чтобы всегда было светло и ласково пригревало солнышко! Адам осторожно, неуверенно пошевелился, будто забыл, как это делается. Мягкое движение отозвалось в каждой клеточке тела безумной Болью. Он застонал и, снова закрыв налитые свинцом веки, попытался сосредоточиться на этой Боли, чтобы немного утихомирить Её, заглушить. Раньше ему этот маневр удавался, мысленная концентрация на болевом очаге, позволяла утихомирить его, а то и вовсе погасить. Но теперь старое проверенное средство не помогало, Боль нарастала, бешено пульсируя в абсолютно каждой, даже самой мельчайшей, его молекуле, грозя вновь лишить его сознания. Нужно встать с этого холодного пола, не стоит тут лежать, всё равно так ничего не выиграешь. Нужно встать… Эх, легко сказать! Встать-то нужно, вот только, как это сделать, когда даже самое незначительное движение причиняет дикую Муку?!... Стиснув зубы, чтобы снова не заорать, Адам кое-как поднялся на ноги. Попытался выпрямиться, - и опять чуть не упал, окружающее пространство тошнотворно закрутилось и поплыло у него перед глазами, парня буквально швырнуло на стену. Крепко, до боли, зажмурившись, он некоторое время простоял в полной неподвижности, ожидая, когда пол под ногами перестанет качаться, как палуба корабля при сильном шторме. Потом осторожно, держась одной рукой за стену, другую для равновесия вытянув в сторону, пошёл в комнату. Только бы добраться до кровати, только бы добраться, а там… А там можно и умереть, потому что жить так, жить без Марка, он не сможет, да и никогда не мог! Шатаясь, насилу доплёлся до кровати. Какая она огромная! Огромная… и пустая! Странно, раньше, в той, другой его Жизни, когда рядом был любимый и единственный, эта самая кровать представлялась ему такой узкой и маленькой, она просто не могла вместить всю Мощь той Безумной в своей Страсти Любви, которую они буквально обрушивали друг на друга! Но то было раньше… Сейчас… Сейчас… А что сейчас?... Ничего не изменилось, ничегошеньки… Любовь, Страсть, Желание, - всё это осталось… Осталось в нём… Осталось навсегда… Единственное, что переменилось, это то, что теперь он был один, с ним не было Марка… Один, как перст… Пустая, холодная ночь… Пустая, холодная кровать… Пустое, холодное прозябание… Прозябание вместо Жизни… Адам знал, что может в любой момент прекратить собственные Муки. Ему стоит лишь мысленно позвать возлюбленного или прийти к нему самому, - и всё, весь этот жуткий кошмар, ужаснее которого и не придумаешь, закончится в единый миг! Как только он ощутит огненную сладость любимых губ на своих губах, как только почувствует трепетное и нежное прикосновение любимых пальчиков к своей коже, - он снова сможет жить и дышать, жить и дышать по-настоящему! Да… Сможет… Вот только… Вот только груз собственной Вины не позволит ему это сделать… Вина не отпустит его, не даст сделать то, к чему он так стремится, чего столь безумно, по-сумасшедшему жаждет, жаждет всеми фибрами себя! Закрыв лицо руками, Адам несколько минут сидел на кровати. Его сильно мутило, ему было так плохо и больно, как физически, так и духовно! Нет, он должен уйти из этой тёмной, душной квартиры, из этого пыльного мрака, пока он ещё не доконал его окончательно! Необходимо отыскать в себе хоть крупицу сил, чтобы встать сейчас на ноги и покинуть это жуткое место! Адам кое-как, с превеликим трудом, поднялся на ноги и направился к выходу. Очутившись на улице, в холодном неприветливом сумраке ночи, почувствовал себя немного лучше, ледяной ветер, дувший прямо в лицо, слегка оживил его, придав ему некое подобие Жизни. Парень некоторое время стоял, не двигаясь, просто дышал этой ночью. Быть одному на улице всё же легче, чем переносить одиночество дома, не так мучает безысходность этого кошмара… Куда ему отправиться теперь?... Осталось ли ещё на этом свете хоть одно-единственное место, где его страждущая, практически мёртвая, задохнувшаяся от Боли, душившей её, душа сможет обрести Приют, Пристанище, возможно последнее?... Вернее всего (и желаннее!) пойти к Марку… Туда, и только туда, тянет его собственное сердце… Но нет, туда ему нельзя, о нет, никак нельзя… Тогда… Что, если ему сейчас просто взять, и снять кого-нибудь?... Снять всего на одну, эту, ночь… Просто тупо, по-скотски, переспать с кем-нибудь, без разницы, с кем… Переспать, ничего не испытывая, не ощущая, не чувствуя, не сходя с ума от страстного желания близости, полного контакта… Перепихнуться только для того, чтобы Безумная Боль, которая пожирает его заживо, хоть немного утихомирилась, чтобы хотя бы какое-то время, пусть даже самое-самое незначительное и короткое, не думать о Ней… Не думать о Марке… Не дуреть от невозможности видеть и слышать его… Не мечтать о близости самого желанного и любимого на свете существа… Да, он знает, ему потом станет ещё хуже, Боль будет убивать его ещё безжалостнее, чем теперь… Всё это так! Но сейчас, теперь, сию секунду, ему просто необходимо, жизненно необходимо, слиться с чьим-то чужим, абсолютно неинтересным для него телом, просто слиться, не испытывая абсолютно ничего… Только так он сможет не спятить окончательно… Только так! Адам направился в один из ночных клубов, коих в этом гнилом городе было превеликое множество. Там вернее всего найти того, кто сможет ему помочь. Парень знал, что если он задастся такой целью, у его ног будет любой, на кого он ни взглянет. Ему было известно, как действует на окружающих его обаяние и облик. Обычно юноша никогда не прибегал к помощи собственной Красоты, если хотел кому-то понравиться (раньше у него и желания-то такого даже не возникало, люди обращали на него внимание всё равно, хотел он того или нет), это ему претило. Но сегодня Адам решил изменить собственным правилам. Он пустит это сильнейшее оружие в ход. Да, это нечестно по отношению к ни в чём не повинной жертве его обаяния… Но он вовсе и не стремится к честности… Ему просто нужно на мгновение забыться, - вот и всё… Названия этого ночного клуба Адам не знал, он был здесь всего лишь раз, давным-давно, ещё когда встречался с Нанеттой, и не запомнил его. Само место оказалось довольно примитивным: новое, супермодное здание, всё из тёмного стекла и бетона, ярко, призывно сиявшее огнями окон. Над входом красовалась огромная вывеска с изображённой на ней двухметровой красоткой в красном платье, державшей в невообразимо длинных пальцах фужер с пенящимся шампанским. Во всём этом показном великолепии было что-то, сильно отдающее Лас-Вегасом с его неуёмной гигантоманией и страстью ко всему мишурному и вычурному, только тут всё было много вульгарнее и пошлее. Адам невольно поморщился, переступая порог этого заведения. Во всякое другое время он бы ни за что сюда не пошёл, его вкусу и взгляду Художника была до крайности смешна и неприятна вся эта помпезная претенциозность. Во всякое другое время… Но не сегодня… Сегодня он пришёл сюда с одной-единственной целью… Это даже к лучшему, что клуб такой слащаво-гламурный и убого-напыщенный… В подобном месте гораздо проще найти себе нужный объект… Как раз самая подходящая обстановка… Внутри здание клуба было таким же вульгарно-кричащим, как и снаружи… Блеск, мишура, громкая, резкая музыка… Навязчивый аромат дешёвых духов и такого же дешёвого табака, плотным туманом окутывающий собравшихся посетителей… Атмосфера второсортного борделя, размалёванная, безвкусная, пошлая… Едва Адам появился в клубе, сразу же не меньше сотни глаз устремились на него со всех сторон и даже с балкона верхнего этажа. Он презрительно усмехнулся про себя… Подобной реакции следовало ожидать… Ничего нового… Люди падки на Красоту, их влечёт блестящая обёртка… А многие ли из них дают себе труд заглянуть за привлекательный фасад?... Единственным Человеком, встретившимся ему на жизненном Пути, которого интересовало содержание, а не только упаковка, являлся Марк… При мысли о художнике всё Существо Адама накрыла волна чудовищной Боли, он вынужден был изо всех сил стиснуть зубы, чтобы не закричать. Нет, нет, здесь неподходящее место для мыслей о любимом!... Думать о Нём тут просто кощунственно!... Адам неторопливо направился к барной стойке. Гибкая бесшумная кошачья пластичная грация его движений завораживала, он будто плыл, не касаясь ногами пола. За ним сальным шлейфом тянулся восхищённый похотливый шепоток:«Какой мальчик! С ума сойти!». И эту песню мы уже слышали… Заказав бутылку пива, Адам сел на высокий, обитый дешёвой кожей стул напротив стойки. Отвинтив пробку, налил себе полный стакан. Неспешно, словно наслаждаясь, начал пить тёмно-золотистую жидкость маленькими глотками. Глаза из-под чёрной завесы ресниц неторопливым, настороженным и внимательным взглядом опытного охотника окидывают присутствующих в клубе людей на предмет поиска подходящей кандидатуры на съём. Наблюдение разочаровывает… Ни одного мало - мальски интересного лица… Ни единого умного взгляда… Повсюду, ото всех присутствующих, изо всех щелей, буквально прёт убогая серость, такая же претенциозная и вычурно-пошлая, как и окружающая обстановка, как и вся атмосфера этого увеселительного заведения. «Мама дорогая, куда я попал?! – морщась от тошнотворной гадливости, подступившей к горлу, думает юноша, - Угораздило же меня притащиться сюда!». Адама неудержимо потянуло уйти отсюда, немедленно, не мешкая ни сотой доли секунды! Он уже хотел отказаться от всей этой бредовой затеи… Он ведь прекрасно знает, что не сможет довести начатое до конца, даже, если ему и удастся найти себе временного партнёра на ночь… Все его помыслы, все чувства будут устремлены только к Марку, только к нему, единственному и любимому, любимому так, как никто во всех Вселенных на свете! Парень собрался встать и уйти, но, вдруг, боковое зрение уловило некий объект, приближавшийся к нему с явным намерением присоединиться и составить ему компанию. Повернув голову, Адам увидел молодого парня, максимум лет двадцати семи, неторопливой походкой направлявшемуся к нему. Освещения было достаточно, чтобы они могли рассмотреть друг друга. Незнакомец оказался красивым длинноволосым блондином, высоким и стройным. Было в его облике что-то от модели, такие частенько появляются на обложках глянцевых изданий вроде «Playboy» или «Men’s Health». - Привет! – поздоровался блондин, лучезарно улыбнувшись. От Адама не укрылся плотоядный огонёк, промелькнувший в глазах незнакомца, обращённых на него. Хороший знак! Блондин явно им заинтересовался! - Привет! – Адам улыбнулся ответно, вкладывая в свою улыбку как можно больше соблазнительной, влекущей мягкости. - Не против компании? – поинтересовался блондин. Адам кивнул. Незнакомец сел на соседний стул и, повернувшись к парню всем корпусом, подпёр голову рукой. Его глаза не на шутку разгорелись, Адам явственно читал в них призыв. Этот красавчик запал на него, уж как пить дать! Что ж, кандидатура не так уж плоха… По крайней мере, не самая худшая из возможных… Молодой… Весьма привлекательный… Довольно сексуальный на вид… А большего ему и не нужно… Он же не Спутника Жизни себе выбирает… Это будет всего лишь секс, свидание на одну ночь… Они просто и банально перепихнуться, и разойдутся каждый в свою сторону… Да… Вот только как заставить своё собственное тело не бунтовать и не сопротивляться, когда чужие руки будут раздевать и ласкать его?!... Как заставить свои губы принять чужие поцелуи и прикосновения чужих губ, тогда как они так жаждут поцелуев и прикосновений Его, единственного и желанного?!... Как не сорваться и не воспротивиться этому надругательству над собственной натурой, над всем своим Существом, над каждой-каждой своей клеточкой и молекулой, которые так стремятся к Марку, так неистово любят и хотят его одного?!... Это вопрос… Вопрос без ответа… Неразрешимая загадка… Но отступать поздно… Если уж он решился начать эту игру, ему придётся довести начатое до конца, сколь бы противна ни была сама мысль об этом… - Мне хочется выпить, - проговорил блондин, - Не желаешь? Адам неторопливо поднял свой стакан. - Уже есть, - ответил он. Незнакомец повернулся к бармену и заказал себе виски со льдом и ломтик лимона. Он не произнёс больше ни слова, до тех пор, пока бармен не налил ему спиртного и не выдал заказ. Взяв в длинные пальцы стакан, блондин вновь повернулся к Адаму. - Твоё здоровье! – провозгласил он своеобразный тост, подняв свой стакан, после чего неторопливо отпил маленький глоток, - Не люблю сразу осушать весь стакан. Мне в кайф пить помаленечку, смакуя каждую каплю, - пояснил он, - Напиваются много и сразу только невежественные плебеи да сапожники, - короткий презрительный смешок закончил фразу. Адам ничего не ответил на сие глубокомысленное высказывание. Он чувствовал, что этот красивый парень напротив начинает его раздражать, причём, с каждой минутой всё сильнее. Юноше всё больше и больше хотелось уйти отсюда, и как можно скорее. Зря он сюда притянулся, очень зря! Теперь вот навязался ему этот тип на голову, не отвертишься! Хорошо, если они просто мило поболтают, - и всё… А если нет? По глазам этого красавчика видно, что ему хочется не просто поболтать с ним, а… перевести разговор в нечто, более интимное… Блондин не сводит с него глаз, и взгляд его очень красноречив… Эх, только вот ему, Адаму, всё это настолько параллельно!… Ему вообще нет дела ни до кого на свете, кроме… Всё, хватит! Хватит! Надо перестать о Нём думать, иначе он умрёт прямо тут, в этом гламурном захолустье, его сердце и душа не выдержат такой пытки! Блондин встал со своего стула и, приблизившись к Адаму, очень низко склонился к его лицу, так низко, что длинные волосы коснулись щеки. Парень чуть не подпрыгнул, его едва не передёрнуло от отвращения. Адаму на мгновение показалось, что до его лица дотронулось какое-то до мерзости отвратительное насекомое. - Не хочешь прогуляться? – предложил блондин, призыв в глазах совсем уж откровенный, - Здесь слишком душно… и слишком много народу… А мне… Мне хочется познакомиться с тобой поближе… Адам чуть было не отказался… Он не мог поверить в то, что сейчас происходит. Это сон, жуткий, чудовищный сон! Сон! Его сердце, душа, его тело и всё-всё Существо, каждая-каждая молекула, бунтовали, когда его губы произнесли, вымучили эту фразу: - Пойдём. Всё, он согласился… Согласился! Но нет, согласился не он, за него это короткое слово произнёс его двойник, незнакомец, похожий на него! Он согласиться не мог! Адам и его спутник покинули клуб. Улица встретила их ледяным холодом и теменью октябрьской ночи. Уныло завывал ветер, гоняя по тротуару мёртвые жухлые листья. Сама ночь была такой же безрадостно-чёрной, как настроение Адама. - У меня тут неподалёку машина, - предложил блондин. Стоянка находилась рядом, метрах в трёхстах от парадного крыльца. Они направились туда. Шли молча, говорить не хотелось. Адам двигался, устремив куда-то вдаль невидящий взгляд. Ему было так плохо и мучительно! Он размышлял о том, что произойдёт дальше (а уж произойдёт точно, в этом нет сомнений!). Хорошо, если ему удастся на время абстрагироваться от всего: от своих чувств к Марку, от этого блондина, от этой тоскливой ночи… Хорошо, если он просто позволит незнакомцу овладеть его телом, но не станет представлять на его месте своего любимого художника… Нет, нет, нет, только не это! Тогда он умрёт прямо там, в машине! Он не вынесет этого, не вынесет! Они подошли к серебристо-жёлтому «Опелю» в глубине стоянки. Остановились. - Моя тачка! – с гордостью представил своего железного «коня» блондин, - Древняя развалина, но носится, как «зверь»! Папаша сбагрил. Он купил себе новый «Форд» «Фокус» последней, восьмисотой модели. Знаешь, здоровые такие монстры с тонированными стёклами и бампером, как у «Джипа»? Адам кивнул из вежливости. Он не разбирался в машинах, его никогда не интересовали автомобили и их модельный ряд. Слова незнакомца пронеслись мимо его затуманенного Болью сознания, не задевая его. Парень мечтал только об одном: только бы весь этот нереальный, тягомотный, изматывающий кошмар поскорее закончился! - Но по мне, - продолжал блондин, - Лучше этой тачки нет ничего! До неё всем этим новомодным чудищам, как до Луны пешком! Он ещё что-то трещал про свою «великолепную» тачку. Адам едва сдерживался, чтобы не потребовать от него вслух заткнуться. Он чувствовал себя таким разбитым, таким усталым! Парень почти ненавидел этого блондина. Какой идиот! Неужели этот патлатый червяк думает, что ему интересна вся эта дурацкая болтовня про его машину?! Да ни в Жизнь не интересна! Лучше бы занялся тем, ради чего они пришли сюда, сделал то, чего хотел, да побыстрее оставил его в покое! Блондин, похоже, угадал настроение своего спутника. Он перестал болтать. - Залезай! – гостеприимно распахнул дверцу своего «Опеля» перед Адамом. Парень забрался на сиденье рядом с водительским. Блондин обошёл машину сзади и, сев, захлопнул дверь. В машине было темно. Незнакомец щёлкнул выключатель на приборной панели. Загорелся мягкий, неяркий, тёплый свет, сообщавший окружавшей обстановке некую уютную интимность. Повернувшись к Адаму, блондин с нескрываемым восхищением стал его разглядывать. Адам стиснул зубы. Он терпеть не мог, когда его так пристально изучали, точно какую-то подопытную букашку! Единственный Человек, кому он это позволял, да и то не всегда, это его любимый художник… Но Марк никогда не смотрел на него так! В его глазах, обращённых на него, было столько Любви, столько невысказанной нежности, они светились такой Страстью! Его восхищение было искренним, в нём не было пошлости и похотливой сальности, какие он, Адам, привык читать в глазах тех, кто встречался ему на улице. Его любимый безмерно восторгался его Красотой, но безумно любил в нём не только это, но его самого! Парень знал, что он для Марка останется Совершенством, даже будучи дряхлым столетним старцем! А в глазах этого блондина, смотревших на него сейчас, была именно та самая пошлая, сальная похоть, которую Адам не выносил. Этот парень чуть ли не слюной исходил, пожирая его взглядом! Мама дорогая, как он это ненавидит! Как ненавидит! - Какой же ты красавчик, с ума сойти! – томно протянул блондин, облизывая губы, - В Жизни таких не видел! Поди, девчонки штабелями валятся! Я б сам от такой конфетки не отказался! Адаму было до тошноты противно выслушивать всё это в свой адрес, но он не подавал вида. Если уж собрался идти, нужно идти до конца! Дальше всё происходило, словно в худшем кошмаре, какой только можно было себе вообразить! По крайней мере, ощущения Адама являлись именно такими. Блондин склонился к его лицу, жадные губы стали осыпать его поцелуями. Отвратительно! Ужасно! Невыносимо! Почему так не было с Марком?! Почему прикосновения его губ не казались ему противными, напротив, они сводили с ума, соблазняли, невероятно возбуждали, хотелось, чтобы художник целовал его вечно?! Ответ прост: потому что он Марка любил! Любил, любит, и будет любить всегда, при Жизни и после Смерти! Он будет любить лишь его одного! «Марк, звёздочка моя, люблю тебя, люблю, люблю!» - кричал Адам, ощущая на своей коже прикосновение горячих, назойливых ладоней и пальцев. Кричал внутри себя, это стенали его сердце, его душа, он весь! Нет, нет, нет, он не может позволить этой невыносимой мерзости продолжаться! Не может! Он не может допустить, чтобы чужие, отвратительные руки дотрагивались до его тела, которого касались обожаемые ручки и пальчики его ненаглядного и единственного! Не может этого допустить! Не может! Не может! Не может! Тошнота подступила к горлу липким комом. Чувствуя, что его сейчас вывернет наизнанку, Адам с силой оттолкнул от себя блондина, кое-как открыл дверцу машины, распахнул её настежь так, что едва не сорвал. Выскочив наружу, стремительно побежал прочь. Быстрей, быстрей! Подальше отсюда! Парень летел по сонным городским улицам, он нёсся, не разбирая дороги, рискуя свалиться в какую-нибудь яму и сломать себе шею. Юноша чувствовал, что ему жизненно необходимо укрыться сейчас хоть где-нибудь, неважно где … Укрыться, спрятаться от всего Мира… Спрятаться, чтобы там, в тишине и одиночестве, выплакать свою Боль… Ему хотелось плакать, Невообразимая Тоска терзала душу. Тоска по его любимому и единственному, по его Марку… Ноги принесли Адама домой, туда, где он жил раньше до того, как перебрался к Марку. Дрожащие его пальцы с трудом нашарили ключи в кармане джинсов, потом он долго не мог попасть ключом в замок. Наконец, неизвестно, с какого раза, ему это удалось. Шатаясь, насилу вошёл, почти ввалился в квартиру. Жилище встретило его всё той же сумрачной, пыльной, неживой тишиной. Всё, как всегда, как было до этого… Как будет и после… Ничего не изменилось… Не зажигая света, Адам проплыл в спальню. Тупо, равнодушно оглядел её. И тут всё останется так, как всегда, без всяких изменений… Владелец, тот, кто сдал ему эту квартиру в наём, поселит новых постояльцев… А, может, будет жить тут сам… Впрочем, ему всё равно… Ему уже не будет до этого дела, его перестанут волновать эти мелкие вопросы… Впрочем, он и сейчас не придавал им значения… Подойдя к кровати, тяжело опустился на неё. Лег на подушки. Закрыл глаза. Но закрыл не для того, чтобы заснуть. Просто так, никуда не глядя, Адаму немного легче было переносить Боль, терзавшую его сейчас, когда он был совершенно один, с особой чудовищностью. Выхода нет… Впрочем, нет, неверно… Выход-то есть… Правда, он единственный… Так сказать, вариант напоследок, вариант беспроигрышный… Надо только решиться, сделать выбор… Сделать то, что ему осталось… Потому что только это ему и осталось… Только это… Адам ощутил внутри себя некий толчок, он был настолько болезненным, что парень издал невольный стон. Что это было?... Он не знал… Может быть, его душа сопротивлялась жутким его мыслям... Может быть… Открыв глаза, юноша медленно встал и, приблизившись к окну, открыл его. В лицо дунул ледяной порыв ветра, задрав до потолка занавески. Но Адам даже не ощутил холода. Он не чувствовал ничего, кроме Безумной Боли, острейшими клинками полосовавшей его изнутри и снаружи, и Безмерной, Всепоглощающей, Дикой и Страстной Любви, Любви к своему художнику. Он любил Марка неизмеримо сильнее всего, чего только можно и нельзя представить! Невозможность быть с любимым, на которую он обрёк сам себя, убивала Адама ядом одиночества, - отравой, гораздо более сильнодействующей и жестокой, чем яд паука-тарантула, который он впрыскивает в пойманную им жертву. Паучий яд парализует только тело, яд одиночества калечит и убивает душу и сердце. Этот яд страшнее, потому что убивает не мгновенно и сразу, а постепенно, день за днём, минута за минутой. Ты просто медленно-медленно угасаешь, угасаешь до тех пор, пока не настанет такой момент, когда сил на то, чтобы просто дышать, не останется совсем. И тогда у тебя есть в запасе только одно средство, чтобы прекратить эту Муку… Забравшись на подоконник, Адам высунулся из окна, стал на металлический карниз снаружи. Он не смотрел вниз, его взгляд был направлен в ту сторону, где находился дом Марка. «Я люблю тебя, единственный мой, - простонало его измученное сердце, - Я люблю тебя!». Закрыл глаза. Вот и всё... Марк стоял возле портрета Адама и смотрел на него, не отрываясь. Он стоял и смотрел на него уже несколько часов подряд. Рассматривал - любовался каждой-каждой любимой чёрточкой, каждым штришком. Поминутно целовал изображение своего ненаглядного, гладил его с такой нежностью, точно его живого, настоящего. Для Марка даже этот портрет был живым и настоящим, потому что на нём запечатлелась частица его обожаемого мальчика. Это Адам, его Адам, пусть нарисованный, но истинный! «Невозможный мой дуралей, - в который уже раз молило и молило его исстрадавшееся, истосковавшееся по возлюбленному сердце, - Любимый, желанный, родной! Вернись ко мне! Вернись! Вернись! Я не живу без тебя! Вернись!». Художник заплакал. Он плакал горько, безостановочно, навзрыд. Марк всё умолял и умолял Адама вернуться, не прекращая неистово целовать его портрет. Внезапно его мысленный взор из ночного сумрака выхватил картину. Картина эта была совершенно жуткой в своей чудовищной реальности, настолько жуткой и чудовищной, что он даже перестал рыдать. Художник увидел Адама на карнизе окна. Он стоял, повернув лицо в сторону его, Марка, дома. Глаза юноши закрыты. На бледном лице – Невообразимая Мука. «Я люблю тебя, единственный мой, - слышит мужчина стон любимого сердечка, губы юноши озвучивают то, что оно говорит, - Я люблю тебя!». Марк всё сразу понял. Всё! О нет, только не это! Его ненаглядный, доведённый до крайней черты, не увидел иного выхода, избавления от собственного Безмерного Страдания, кроме как… Всё Существо Марка, каждую частичку Его, объял первобытный ужас, когда он понял, что собирается сделать его возлюбленный! - Нет, нет, нет! – прокричал Марк, кидаясь к дверям, - Нет, ты не посмеешь этого сделать! Я тебе не позволю! Художник, как угорелый, вылетел на улицу, как был, полураздетым, в одной майке и джинсах. Ночь выдалась студёная, но Марк даже не ощущал холода. Он пулей летел по улице, направляясь к дому Адама, панически боясь, что опоздает, не успеет, не спасёт! Вот и Его дом. Марк не стал, задрав голову, смотреть на окна, не стал тратить драгоценное время на поиски Адама в кромешной тьме октябрьской ночи. Всё равно ничего толком не углядишь, только промешкаешь зря, а даже секунда промедления может обернуться… Нет, нет, нет, никакого промедления! Он должен успеть, во что бы то ни стало должен, ему жизненно необходимо спасти своего любимого лапушку, остановить его, удержать от непоправимого шага в пропасть! Нырнул в подъезд. Одним махом взлетев на этаж, Марк ворвался в квартиру возлюбленного, пробежал в комнату. Он почему-то не сомневался, что идёт правильно, сердце вело его, подсказывало, в какой именно из комнат его Адам. Увидел юношу. Тот всё ещё стоял на карнизе. У Марка всё внутри оборвалось, когда он увидел Его там! Медлить нельзя! Художник кинулся к окну. Вовремя! Адам шагнул вниз. Но не упал. Сильные руки Марка успели вцепиться в парня мёртвой хваткой и втащили его назад, в комнату. Юноша отбивался, как мог, он совсем обезумел, стремясь освободиться, во что бы то ни стало. Это было бессильное отчаяние, он собирался убить себя, а ему помешали. И помешал его любимый! Адам не видел лица своего спасителя, но знал, что это Марк, чувствуя его сердцем! Ни слова не говоря, художник крепко-крепко прижал любимого к себе, так крепко, что едва не сломал парню рёбра. Горячие пальцы ласково, с бесконечной любовной нежностью, гладят и ласкают чёрные взъерошенные волосы возлюбленного, огненные губы целуют и целуют их. Марк беззвучно плачет, слёзы, стекая по щекам и губам художника, капают на волосы юноши. Художник весь дрожит, сердце бешено колотится в груди, он слышит его барабанный, оголтелый бой и ощущает бешеные, неистовые, оскользающиеся скачки. Одна - единственная мысль ни на миг не оставляет всего Существа Марка, он беспрестанно твердит и твердит её про себя (не вслух, мужчина был не в силах произнести ни слова), её повторяет его истерзанная Безумной Болью и Тоской душа, его сердце, так страстно любящее Адама, его разум, который ни на секунду не покидали думы о нём, его тело, безудержно жаждавшее возлюбленного: «Успел! Успел! Успел!». Он успел спасти любимого! Успел остановить его, не дал осуществить своё страшное намерение, не позволил ему вновь покинуть его, покинуть навсегда! Теперь… О, теперь он никуда-никуда больше не отпустит Адама, о нет, не отпустит! Никогда и никуда! «Лапушка, - с невыразимой Любовью и нежностью думал Марк, целуя и лаская тёплый бархат густых волос возлюбленного, - Лапушка! Мой лапушка, мой! Никому на свете тебя не отдам! Люблю тебя, очень-очень-очень!». Всё Отчаяние, вся Невыносимая Боль, совсем измучившие Адама, хлынули наружу, затопив его жгучей волной разъедающей кислоты. Парень вскрикнул и, спрятав лицо на груди любимого, мучительно, очень горько разрыдался. Он пришёл, пришёл, пришёл! Марк здесь, он здесь! Любимый, самый-самый-самый! Его звёздочка, его ненаглядный пришёл за ним! Как он мог подумать, что у него получиться прожить без него, его милого художника, хоть мгновение?! Не получится! Ни единого мгновения, ни даже половины его не получится! «Марк, Сокровище моё, - зашлось от Боли и невысказанной Любви сердце Адама, - Люблю-люблю-люблю!». Марк, подхватив своего ненаглядного на руки, прошёл с ним к кровати. Бережно и осторожно опустился на неё. Адам оказался у него на коленях, обхватил ногами, прижался к любимому что есть силы. Пламенные руки неразрывным кольцом обвили шею художника. Парень очень сильно дрожал, его буквально колотило. Он плакал и плакал, и никак не мог остановиться. Марк нежно укачивал его. Художнику так много хотелось сказать своему любимому, его тянуло раскрыть перед Адамом свои сердце и душу, поведать о своём Невыносимом Страдании, о своей Боли, терзавших его, когда возлюбленный его оставил! Мужчине и сейчас было больно, очень больно! Боль причиняла даже самая мысль о том, что бы было, если бы он не успел, если бы он замешкался хоть на самую-самую-самую малюсенькую минуточку! Он и так схватил парня буквально на лету, едва вырвав его из ненасытных лап Смерти! А случись ему припоздниться… Нет, нет, нет, об этом даже подумать жутко! Понемногу рыдания Адама стихли, он начал успокаиваться. Ещё крепче прижавшись к Марку, парень замер, положив голову ему на плечо, блаженно закрыв глаза. Так они и просидели до самого утра, обнимая друг друга. Оба понимали, чувствовали и знали, что теперь уже не расстанутся, вовек не расстанутся! Они соединились вновь, чтобы быть вместе! Вместе навсегда! Утром Марк забрал Адама домой, в Их дом. Он нёс юношу всю дорогу на руках, у того не было сил идти, пережитый кошмар высосал его без остатка. Лишь его душа ещё могла ощущать себя живой, она светилась своим мягким, солнечным светом в малахитовой сини громадных глаз, смотревших на художника. Свет этот окутывал Марка блаженным теплом, уютным покоем и… сумасшедшей в своей неистовости страстной Любовью, Любовью к нему! Адаму хотелось сказать художнику о том, как сильно он его любит, признание рвалось из самой глубины его сердца, но губы не могли произнести ни слова, сил говорить у парня тоже не было. Он лишь тихо и нежно улыбался любимому, прильнув к его груди, слушая стремительные, мощные толчки его сердца. Художник, возвратив возлюбленного, окружил его поистине королевской заботой. Марк был так Непередаваемо Счастлив, что буквально летал на крыльях, только что не пел вслух! Однако вся эта Безмерная Радость, всё это Неописуемое Счастье художник тщательно скрывал внутри себя, стараясь не проявлять свои чувства внешне. Он практически не разговаривал с Адамом, лишь односложно отвечал на его вопросы, если юноша о чём-либо его спрашивал (что случалось нечасто, парень чувствовал, что Марк совершенно не расположен к беседе, и не сердился на него за его кажущееся недружелюбие. Адам понимал, что его возлюбленный всё ещё подавлен и расстроен тем, что он его оставил, и испуган тем, что едва не потерял его совсем!). Но Марк вёл себя с любимым подобным образом вовсе не по тем причинам, которые виделись юноше. О нет! Просто художник опасался, что может не совладать с собственными чувствами, со своей Безумной Любовью к Адаму, и совершит какую-нибудь непоправимую глупость из-за своей Любви к нему! Марк так сильно любил его, что боялся, не справившись с собой, просто убить его, чтобы его любимый больше никогда его не покинул! Поэтому мужчина предпочитал молча заботиться о юноше, чтобы не выдать самого себя. Марк упреждал малейшее желание возлюбленного, он ухаживал за ним с величайшей любовной нежностью и трепетом. Адам чувствовал, что его любимого что-то сдерживает, что-то не даёт ему раскрыть себя перед ним. Порой, бросив на него ласковый, пытливый и нежный взгляд из-под ресниц, юноша встречался с напряжённым, выжидающим, нетерпеливым взглядом художника. Этот взгляд ясно показывал, что Марку невыносимо трудно удерживать себя в тех рамках, в какие он заключил сам себя. Художнику и в самом деле было невероятно тяжело. Тяжело потому, что его Любовь к Адаму, всё Безумие которой с каждой секундой захватывало его Существо всё сильнее и глубже, теперь же и вовсе затопило его, он утонул в своём Чувстве со всеми потрохами, и знал, что ему не выплыть, о нет, никогда не выплыть! Тяжело ещё и потому, что вместе с Любовью, каждую-каждую его клеточку и молекулу терзала Безмерная Страсть к этому юноше, Страсть, смешанная с Бешеным Желанием обладать им! Стоило Марку невзначай лишь коснуться Адама, его начинала колотить лихорадочная дрожь, он едва сдерживался, чтобы не наброситься на своего ненаглядного и не овладеть им тут же, немедленно, не сходя с места! Как он его любил и жаждал, любил и жаждал с такой силой, что опасался за собственный рассудок, готовый вот-вот помутиться окончательно! Эта Неистовая Бешеная Жажда не давала Марку покоя ни днём, ни ночью. При свете дня он ещё мог как-то себя пересиливать, стараясь постоянно чем-то быть занятым, пытаясь как можно реже смотреть на Адама (но всё равно на него смотрел каждую минуту, мужчина просто не мог на него не смотреть, Невероятная Красота возлюбленного намертво приковывала взгляд!). Но ночью… Марк вынужден был кусать зубами подушку, чтобы не закричать, потому что Мучения были Невыносимыми! Он даже поворачивался к Адаму спиной, чтобы только Соблазн не стоял перед глазами, чтобы не сорваться. Напрасно! Художник всё равно видел, ощущал и чувствовал возлюбленного, чувствовал всеми фибрами себя, даже не смотря на него! Марку хотелось, чтобы Адам, наконец, понял, что он мог потерять, оставив его! Дело было не только в том, что юноша лишил бы самого себя близости с ним, их невероятных, фантастических ночей. Дело было ещё и в том, что, покинув его, Адам потерял бы собственную Жизнь, потому что он действительно не мог жить без него, Марк это знал! Художник знал, но ему хотелось, чтобы эта простая Истина дошла, наконец, и до его невозможного, до Умопомрачения любимого дуралея! Марк мучился сам, но одновременно, сам того не желая, мучил и Адама, мучил и терзал его безмерно, потому что юноша любил художника так же сумасшедше и неистово, как любил его сам Марк, всё Существо парня с неудержимой Силой стремилось к возлюбленному так же, как всё Существо художника стремилось к Адаму! Юноша жаждал любимого всеми фибрами себя, и отчуждённость Марка (или то, что таковой ему представлялось), причиняла ему сильнейшую Боль. Да, возлюбленный заботился о нём, он чуть ли не в лепёшку готов был расшибиться, лишь бы его порадовать, Адам это видел и чувствовал, и эта нежная, ласковая, предупредительная заботливость художника согревала душу и сердце парня. Всё это поистине так! Вот только с тех пор, как они вновь воссоединились, на лице Марка не разу не засияла его тёплая, чуть смущённая, детски чистая улыбка, та самая улыбка, которую Адам так любил! Любимое лицо было суровым и каким-то замкнутым, как у незнакомого человека, а голубые глаза, всегда такие любящие, такие нежные, вдруг, сделались неприступными, их взгляд обращался на него так редко, а, если и обращался, то в нём была та же суровая отчуждённость, что и в лице художника. Лишь только, взглянув на Марка украдкой, неожиданно для него, можно увидеть и понять, что художник вовсе не суров и отчуждён с ним, напротив, его Глубочайшая Любовь к нему, Адаму, стала ещё глубже и ещё сильнее, чем прежде! Вся эта отчуждённость – не более чем маска, за которой Марк прятал от него свои истинные Чувства. Но как заставить любимого снять с себя эту ужасную маску, как?! Как раскрепостить его, выпустить на свободу то, что бушует у него внутри?! Этого Адам не знал и страдал... Конечно же, так долго продолжаться не могло… Они настолько сильно любили друг друга, что рано или поздно плотину, которую Марк воздвиг между ними, должен был прорвать неистовый и бешеный поток Любви и Страсти. Так и произошло. Промучившись два дня и две ночи, оба не выдержали. Наступила третья ночь. Тьма окутала холодным, знобким покрывалом уставшую землю. Небо было, хоть и ясным, но почти беззвёздным, лишь кое-где, там-сям, одинокие маленькие звёздочки, словно отблески неведомых Миров, далеко и холодно мерцали в сумрачной выси. Обоим не спалось. Какой уж тут сон, когда они буквально сгорают от Безумной Любви и Страсти друг к другу! Адам шумно выдохнул и, отбросив прочь одеяло, поднялся и отошёл к окну. Он стоял там, спиной к Марку, и смотрел в ночную темень, но ничего в ней не видел. Взошла луна, и её призрачный, туманный и загадочный свет окутывал обнажённое тело юноши мерцающим синеватым серебром. Художник, повернув голову, заворожённый Красотой любимого, не отрываясь, смотрел на него широко раскрытыми глазами, как смотрят на Непостижимое Чудо. Адам ощущал на себе его взгляд, но не оборачивался, чувствуя, что тогда не совладает с собой. Даже сейчас, не видя лица Марка, лишь ощущая, что художник смотрит на него, тело парня налилось жаром, по венам побежало пламя, а там, в самом тайном и интимном местечке его тела, и вовсе полыхает настоящий пожар! Марк любовался возлюбленным и одновременно чувствовал, как желание, разгораясь всё жарче и сильнее, охватывает клеточку за клеточкой, частичку за частичкой, молекулу за молекулой, абсолютно всё его Существо. Это желание было таким сильным, таким всеобъемлющим, что художник уже не мог ему сопротивляться. Соскочив с постели, он бесшумно приблизился к Адаму (однако, юноша почувствовал его, даже не глядя), сильные руки невероятно нежно обхватили сзади плечи возлюбленного. Склонив голову, Марк трепетно и ласково касался губами позвонков у основания его шеи, эти летучие, нежнейшие поцелуи сводили Адама с ума. Он блаженно закрыл глаза и подался к возлюбленному всем телом. Губы Марка переместились к его ушкам, он нежно целовал их, слегка покусывая. Огненные пальцы и ладони гладили и ласкали обнажённое прекрасное тело возлюбленного, мужчина буквально дурел только лишь от того, что касался его, неповторимый, горьковато-смолистый аромат этого невообразимо желанного тела лишал Марка разума. Близость Адама, его внутренняя хрупкость, такая нежная, беззащитная, и в то же время такая сильная, нереально возбуждала, художник уже не мог контролировать себя, удерживать в тех рамках, которые он сам для себя очертил. Марк хотел Адама, хотел безумно и неистово, и ничего не мог с этим сделать! Переместив ладони к основанию его шеи, к горловой впадине, очень чувствительному местечку, мужчина стал нежно поглаживать его, ощущая, как возлюбленный дрожит каждой своей клеточкой, каждая молекула и частичка его откликается на эту медлительную, неспешную, нежнейшую ласку. Адам запрокинул голову к нему на плечо, гибкие руки попытались обхватить шею возлюбленного, однако, Марк мягко отстранился, уклонившись от объятия (хотя и жаждал этого!). Одной рукой перехватив эти любимые ручки, художник опустил их, другой же продолжал ласкать юношу, ласки стали ещё нежнее, чувственнее… и ещё соблазнительнее! Художник словно задался целью довести любимого до помрачения ума, и это ему удавалось весьма и весьма неплохо. Марк действительно стремился разжечь во всём Существе Адама огонь желания, сделать это пламя неистовым, диким, необузданным, всеобъемлющим, таким, какое пожирало каждую клеточку его самого. Он хотел заставить возлюбленного желать его так сильно, чтобы стало совсем невмоготу. И мужчина этого добился, впрочем, много времени на то, чтобы распалить Адама, ему не понадобилось, парень всегда не только безумно любил его, но и столь же безумно желал, как душой, сердцем и умом, так и телом. Этот костёр никогда не затухал, он горел и горел глубоко в недрах Существа Адама, при малейшем толчке готовый вырваться наружу. Вот и сейчас любимый буквально изнемогал от жажды соединиться с художником, слиться каждой-каждой своей частичкой, сойтись намертво, так, чтобы уже вовек не расторгнуть этого Слияния! Марк читал это безудержное желание на прекрасном лице возлюбленного; приоткрытые губы, задыхаясь, шепчут: - Дай… Дай мне то…чего я хочу!... Не пытай меня ожиданием!… Оно… оно невыносимо!... Да, Адам больше не мог выдержать, это Марк чувствовал совершенно ясно. Медлить долее не следует, ни к чему доводить парня до психушки! Марк знал, что неудовлетворённое желание может приносить чрезвычайные Страдания, он сам это испытывал не раз, когда не имел возможности видеть своего милого, касаться его, слышать его голос, сжимать его в своих жадных объятиях, целовать любимые пухленькие губки. О, ему знакомо это мучительнейшее чувство, когда до Беспамятства любишь и жаждешь Его, так, что буквально теряешь сознание от этого, но не можешь осуществить то, к чему так стремишься! Ощущение ужасное, словно тебя сбросили с огромной высоты на острейшие гвозди, их ржавые кончики безжалостно впились в твою плоть, проткнув её насквозь. Боль дикая, тебе неудержимо хочется покончить с Нею, но угасающим разумом ты понимаешь, что не можешь этого сделать. Ещё ты осознаёшь, что Боль – только начало… Только вот начало чего, ты не знаешь… И рядом – никого, кто мог бы тебе это объяснить… Промедление было невыразимо мучительным не только для Адама, но и для Марка тоже. Художник сам хотел возлюбленного с такой силой, что чувствовал, ещё чуть-чуть, и его желание толкнёт его на какую-нибудь необузданную Дикость, последствия которой будут чудовищны! Но всё же, приложив непомерные усилия, заставив собственное Существо подчиняться велениям своей воли, ему удавалось держать себя в узде. Удавалось пока что… Однако мужчина прекрасно понимал, что надолго его воли не хватит… Не хватит именно потому, что Любовь и Страсть к этому потрясающему юноше, прочно угнездившиеся в каждой-каждой его частичке, неизмеримо сильнее всего, что только можно и нельзя вообразить, включая и его волю! Но всё же, невзирая на это, какое-то непонятное упрямство продолжало удерживать Марка от того, чего он с такой Дикостью жаждал. Художник пережил часы невероятного, несказанного, едва ли не первобытного, ужаса, когда возлюбленный оставил его и ушёл в пустоту, того ужаса, который парализует не только тело (что ещё как-то терпимо), но сердце и душу, каждую, даже самую-самую крохотную молекулу (что причиняет Боль, абсолютно невыносимую!). И вот теперь, когда его ненаглядный возвратился к нему, чтобы уже никогда с ним не расставаться (вот в этом Марк был уверен, он это знал наверняка!), когда он ощущает в своих жадных ладонях тепло Его до невозможности желанного тела, когда безмерно любимые душа и сердце снова с ним, вот они, здесь, рядом, художнику, вдруг, захотелось ещё немножко помучить Адама, слегка поизводить его что ли… Нет, в Марке говорила не мстительная удовлетворённость оскорблённого самолюбия, с высокомерной ухмылкой взирающего на своего обидчика, униженно молящего его о прощении. О нет! Этого не было и в помине! Просто художнику хотелось ненадолго поставить своего любимого в то же положение, в котором оказался он сам после его ухода. Марк хотел дать Адаму понять, заставить его прочувствовать, на что юноша обрёк его, когда покинул! Истинно, только когда сам переживёшь подобное, начинаешь лучше понимать, что пережил тот, кого ты на это обрёк! Адам чувствовал, что Марк едва в силах удерживать себя в узде, и разозлился. Чего ради, спрашивается, изводить и себя, и его, Адама?! Художник же любит его! Он любит его, Адама, так же безмерно, как любит Марка он сам! Они же снова вместе, на этот раз, вместе навсегда! Он вернулся к своему возлюбленному для того, чтобы уже ни на миг с ним не расставаться! Там, вдали от него, во время этих кошмарных часов разлуки, он понял одну Вещь, понял окончательно и бесповоротно: ему не жить без Марка! Он может существовать без пищи и воды, без каких-то элементарных удобств, даже, наверное, без воздуха… Но не без него! Без художника нет Жизни, ничего нет, нет его самого! Точно так же, как для Марка не существует ни Жизни, ни чего-либо ещё без него, Адама! Это же ясно, как день! И его возлюбленному это прекрасно известно и понятно! Тогда в чём дело?! Почему Марк, с таким трепетом и нежностью целующий и ласкающий его тело, не позволяет ему, Адаму, даже поцеловать себя, хоть они оба мечтают об этом поцелуе… и о том, что последует за ним?! Он же чувствует, что художник буквально сходит с ума только лишь от того, что касается его, он это ощущает всеми своими фибрами! Тогда зачем вся эта комедия, розыгрыш из себя благопристойной неприступности?! Адам, приложив усилие, резко, немного грубовато, отстранился от Марка и отошёл от него, став лицом к окну, а к нему спиной. Руки скрещены на груди, взгляд устремлён в холодную октябрьскую темень. Художник почувствовал его злость. Всё, пора кончать ломать комедию, пока они всерьёз не разругались! Адам такой нетерпеливый и горячий, его лучше не доводить до крайности, а то потом можно таких дров наломать, что и ума не приложишь, как исправить ситуацию! А ему ужас, как не хочется ругаться с ним! Пусть он и несносный, до невозможности упрямый, своенравный и своевольный, взбалмошный ребёнок, но этого ребёнка он, Марк, любит, любит до Несказанного Невероятия! Никого у него нет и не будет ни в этой Жизни, ни в следующих, кроме Адама! Только он один важен и нужен ему! Только он! Марка неудержимо потянуло обнять возлюбленного, крепко-крепко прижать его к себе, так крепко, чтобы он уже никогда не вырвался из его объятий! Но Адам опередил его. Повернулся к художнику всем телом и, ни слова не говоря, обвил его кольцами объятий, гибкими, и в то же время, неразрывно-нерасторжимыми, прочными, как сталь. Отыскал любимые губы и прильнул к ним. Его поцелуй дышал нежнейшей Чувственностью и такой неописуемой Страстью, что Марк тотчас же окончательно сошёл с ума. Сжав любимого в крепчайших объятиях, он целовал его ответно с неистовым пылом первобытного дикаря. Безумие, захватившее всё Существо обоих, пронзив и опутав каждую-каждую клеточку их, начисто лишило Марка и Адама не только разума, но и сил, ноги их не держали. Оба просто рухнули на кровать. Не отрываясь от губ возлюбленного (мамочка родная, какие же они сладкие, какие сладкие, прямо хочется пить и пить эту сладость бесконечно!), Марк гладил и ласкал жадными пальцами и ладонями его волосы, прекрасное лицо и тело, ощущая внутри себя безумный страстный трепет. Художник чувствовал, любимый буквально льнёт к нему, его Существо излучает волны безудержной Любви и сумасшедшей Страсти, эти волны накрыли Марка с головой. Они больше не могли сдерживать то пламя, что бушевало в них, оба слишком сильно любили и жаждали друг друга, слишком стремились к Воссоединению! И это Воссоединение наконец-то произошло! Их исстрадавшиеся, истосковавшиеся друг без друга и друг по другу души, тела, сердца и разумы, каждая их частичка и клеточка, наконец-то обрели свою Половинку, и ни за что не желали Её отпускать от себя ни на миг! Марк овладел Адамом, он слился с ним с чудовищной алчной жадностью, слился намертво, ненасытно, неистово. Его вторжение было бешеным, безумным, полным той же дикой, неистовой первобытной Страсти, что и его поцелуи, которыми он осыпал своего любимого. Как давно он этого жаждал! Как давно они оба этого жаждали и к этому стремились! Неожиданно художник почувствовал, как возлюбленный всхлипнул (именно почувствовал, а не услышал, Адам плакал совершенно беззвучно). Оторвавшись от его губ, всмотрелся в прекрасное лицо, серебристо умытое туманным лунным сиянием. Огромные глаза влажно мерцают, по щекам струятся слёзы. Горячая нежность затопила всё Существо Марка, ему страстно захотелось приласкать возлюбленного, утешить. Утешить просто так, без слов, чтобы ненаглядному стало хоть чуточку легче! - Я люблю тебя, Марк! – вымученным всхлипом вырвалось признание, в любимом голосе столько Боли… и столько Безграничной, Воистину Безмерной, Любви! – Мне… мне было… было так страшно… там… одному… Я… я представил на мгновение, как это, жить без тебя…, - он не договорил, снова всхлипнул, невыразимо прекрасное лицо исказилось Страданием. Но Марк понял, что хотел сказать ему любимый! - И то, что ты представил, привело тебя на карниз подоконника, - закончил он недосказанную Адамом фразу, в голосе, невзирая на ноты спокойствия, та же Безумная Боль, что и в голосе его возлюбленного. Адам не ответил, только тихо кивнул и заплакал. - Я… Я… Не могу я без тебя! – наконец, его словно прорвало, он уже разрыдался в голос, - Если б… Если б ты только мог знать, как я провёл те бесконечные часы, когда ушёл от тебя! Марк кивнул, глаза полыхнули Болью. О, он легко мог себе представить чувства Адама, потому что сам пережил то же! Но художник не стал об этом рассказывать. То, что он пережил и перечувствовал во время их мучительной разлуки, как-то само собой отошло на второй план. На первый же вышла Боль Адама, его Страдания. Так было всегда! И так будет всегда! Неважно, насколько сильно художник мучился сам, это ничего, это подождёт, неизмеримо важнее для него и сейчас, и вчера, и завтра, - утешить любимого, успокоить, приласкать его, прогнать его Боль, сделать так, чтобы он не узнал больше Муки и Страданий, чтобы ему всегда и всюду было хорошо! Главное – Адам! Остальное не имеет значения! «Лапушка мой, - с величайшей любовной нежностью Марк гладит пальцами тёплый ароматный бархат волос возлюбленного, - Самый сладкий лапушка на свете!». Эта невесомая, нежнейшая ласка дивно успокаивает Адама, он перестаёт всхлипывать. Подняв на любимого свои огромные, призрачно мерцающие в лунном сиянии глаза, юноша тихо, ласково, влюблённо улыбается ему. - Звёздочка моя, - нежно шепчут его губы, горячие ладони ласкают бесконечно любимое лицо, ласка эта наполнена такой эротической Чувственностью, что Марк заводится ещё сильнее, - Звёздочка! – немного помолчав, Адам вздохнул, вздох очень напоминал всхлип, - Мама родная, я чуть не потерял свою звёздочку по собственной глупости! Я… Марк не дал ему договорить. Он не мог позволить любимому продолжать казнить себя! Что было, то было, оно прошло, и нечего об этом помнить! Они снова вместе, это – единственное, что важно, и сейчас, и всегда! - Молчи! – голос художника звучит властно и в то же время страстно, - Молчи! Не вспоминай об этом! Никогда не вспоминай! Адам изумлённо смотрел на него: - Неужели ты способен простить меня после того, что я натворил, после того, как я оставил тебя?! Неужели ты хочешь сказать, что любишь меня, невзирая на то, что я заставил тебя так мучиться?! Марк уловил в его голосе не только удивление, но и горячую мольбу, мольбу о том, чтобы возлюбленный простил его! Художник счастливо улыбнулся. Адам любит его! Любит! Любит, потому и молит о прощении! Любит и не хочет потерять! О, ещё как не хочет! - Дуралей мой, дуралей, - лица Адама касаются пламенные, страстные поцелуи, - Чудо ты моё оболдуйское! Если бы ты только знал, как я тебя люблю! Ты – несносное, капризное, избалованное до невозможности дитя, с тобой, порой, очень и очень непросто, иногда я готов тебя отколошматить за твои проделки, ты меня из себя выводишь! Но ты – моё дитя, мой упрямый, невыносимый мальчишка, мой, понимаешь! И я ни за что на свете не откажусь от тебя, ни за какие сокровища Вселенной не откажусь, потому что люблю тебя, очень-очень-очень люблю! Адам знал, что это правда. Марк действительно любит его так сильно! И осознание этого наполняло всё Существо парня, каждую его частичку, Невообразимым Счастьем! - Поцелуй меня, - тихо, нежно попросил он художника, - Так, как целовал только что! Мне… мне так не хватало твоего тепла и ласки, твоей Любви и Страсти, твоей нежности… и твоих поцелуев! Марк не заставил себя упрашивать. Он пребывал в полной боевой готовности с тех самых пор, как Адам вернулся к нему. Счастливо вздохнув, художник приник к любимым пухленьким губкам и целовал, целовал, целовал их, и никакая сила на свете не могла бы его оторвать от них хоть на мгновение! Адам с такой же Страстью отвечал ему. Эти двое забыли обо всём на свете, кроме друг друга. Они целовали и ласкали один другого, упиваясь друг другом до потери пульса! В их Любви и Страсти – Подлинная, Настоящая Жизнь! Мир там, за окном, может сколько угодно воображать, что Он тоже живёт… Но Он не живёт, лишь существует… Существует в собственных иллюзиях, придуманных Им… Придуманных для того, чтобы создать видимость этой самой Жизни… Вот именно, видимость… Но не саму Жизнь… Возвратившись домой, Дмитрий Вельмиров первым делом отправился в свой кабинет. Нужно было уладить кое-какие дела, привести в порядок бумаги, всё ещё раз хорошенько перепроверить, чтобы, в случае чего, комар носу не подточил. Он нашёл себе преемника, которому захотел передать галереи и вообще, весь свой бизнес. Вообще-то, преемником Вельмирова должен был стать его сын Адам, как полагалось по закону. Поначалу Дмитрий был настроен на его кандидатуру, и приложил немало усилий, чтобы заставить своего неблагодарного отпрыска подчиниться собственной воле. Натолкнувшись на яростное, так непривычное его натуре рабовладельца, сопротивление последнего, Вельмиров-старший был немало озадачен. Он приходил в неописуемую ярость от самой мысли, что кто-то, тем более, какой-то зелёный поскрёбыш, юнец желторотый, ничего не смыслящий в этой Жизни, посмел ему не подчиниться! Да, пришлось почтенному главе семейства изрядно попотеть, борясь с непокорностью сына! Сколько Дмитрий пытался совладать с ним, как рьяно, упорно, с бугаиной настойчивостью старался сломить это сопротивление, связать волю Адама, что называется, по рукам и ногам, поработить его, подчинить себе всецело и полностью, как он с успехом проделал это с женой (здесь его ожидал полный успех) и дочерью (тут довелось потрудиться чуть дольше, чем в случае с Эллой, девчонка оказалась довольно упрямой и своенравной, но отец смог сломать и её)! Но грозный кулак его деспотизма, сеявший панический страх в душах женской половины семьи, неожиданно натолкнулся на гранитную стену несгибаемой, железной воли Адама. Мальчишку невозможно было ни подчинить себе, ни сломать, а уж о том, чтобы поработить его, вообще речи не шло! Адам оставался Адамом, хоть как на него ни воздействуй! Дмитрий пытался и запугивать сына, угрожая ему расправой с теми, кто ему дорог (как в случае с его приятелем. Кстати, надо будет выяснить, что сталось с дружком Адама, этим Марком Веселовским? Выжил ли он после того, как телохранители тогда так красиво его отделали? Хочется надеяться, что нет, и Адам очень сильно страдает без своего любовничка!)! Ничего не помогло! Дмитрий ждал, что сын прибежит к нему, бухнется в ножки и станет умолять о прощении за своё непокорство родительской воле! Куда там! Ничего подобного и в помине! С тех пор, как они виделись в последний раз, утекли реки воды, а парень даже носу не казал в отчий дом! Что ж, - решил Дмитрий, - видно эту крепость ему не взять, даже измором! Придётся найти себе другого, более сговорчивого (и более послушного его воле, если уж говорить начистоту!) человека, того, кто станет достойным продолжателем его дела, сможет поддержать традицию, придав ей статус семейной. Преемником Вельмиров-старший захотел сделать сына одного из своих компаньонов – молодого парня примерно одних лет с его Адамом. Парень этот пару лет назад окончил факультет искусствоведения в Московском государственном университете и вышел оттуда дипломированным специалистом в области Искусства (в основном, сфера его деятельности затрагивала все виды живописи, в особенности же, молодого человека интересовало такое её направление, как графика, особенно, компьютерная, но и в обычной он тоже весьма недурственно разбирался). Дмитрий, поразмыслив на досуге (время для которого, в силу чрезвычайной занятости, выкраивал так редко), решил остановить свой выбор именно на нём. Пусть и не сын, даже не член его семьи, но мальчишка толковый (Вельмиров какое-то время общался с этим юношей, да и со слов его отца много чего знал о нём) и, в отличие от его Адама, заинтересован в этом бизнесе, в расширении дела и продвижении его на мировой рынок. Этот не подведёт! Если его чуть направить, самую малость помочь ему в начале его Пути, о, сколь много полезного и поистине замечательного сможет сделать этот юноша! Сказано – сделано. Вельмиров подал идею своему компаньону. Тот, рассудив здраво, решил, что таким завидным предложением не стоит пренебрегать, тем более, если его делает столь уважаемый и маститый человек, как Дмитрий Вельмиров! О, это – Личность, его имя известно не только в масштабах их небольшого города, но и далеко за его пределами, в области, а так же на просторах всей их необъятной Родины! Это тебе не хухры-мухры! Вспоминая свой нынешний разговор с компаньоном, на массивном лице Дмитрия, лице римского императора, с маленькими цепкими глазами (их взгляд не упускал ни единой мелочи, всё схватывая и оценивая в одно мгновение) и массивной квадратной челюстью, придававшей всему лицу жёсткое (если не сказать жестокое), властное выражение, возникла самодовольная ухмылка. Он опять подумал об Адаме, только на сей раз без прежней ненависти. Теперь он думал о сыне с какой-то презрительной жалостью. Этот тупоголовый идиот даже не понимает, от чего он в своё время отказался! Будет ведь локти кусать, когда обо всём узнает (а уж он, Дмитрий Вельмиров, позаботиться о том, чтобы узнал!), да поздно! На Дмитрия совершенно неожиданно накатил приступ очень сильной дурноты, невыносимо заболела голова, казалось, она вот-вот разлетится на мелкие кусочки. Дыхание перехватило, в глазах потемнело. Сердце стремительно понеслось неровными скачками, того и гляди, выскочит вовсе. Хватая ртом воздух, Вельмиров, шатаясь, кое-как доплёлся до стола, попытался снять телефонную трубку, чтобы вызвать «Скорую». Но рука, неожиданно ставшая неподъёмно-свинцовой, отказалась ему подчиняться. А сердце билось всё быстрее и быстрее, точно враз сошло с ума, Дмитрий ничего не слышал, кроме его оголтелого боя, немилосердно терзавшего барабанные перепонки. Он закрыл глаза, чтобы окружающее пространство перестало безостановочно вертеться, словно волчок юлы. И тяжело сполз на пол. Последний бешеный скачок сердца – и тишина… Элла обрадовалась, что муж, в кои то веки, дома. Значит, можно поговорить. К этому времени её решение уйти от Дмитрия созрело окончательно и, как говорится, обжалованию не подлежало. Странно, стоило ей решиться, как весь страх перед её благоверным, беспрестанно мучивший и терзавший женщину на протяжении всех лет их брака, улетучился безвозвратно, исчез в неизвестном направлении. Сладостное чувство внутри будоражило кровь Эллы, заставляя её быстрее бежать по венам. Необычное чувство, она даже и не подозревала его в себе! А теперь это новое, неизведанное прежде чувство (впрочем, наверное, не новое, оно жило в глубине души Эллы, просто женщина понятия не имела о его существовании) показалось на свет. У этого чувства даже имелось имя: Свобода! Она станет свободной! Свободной! Наконец-то! Как же долго она этого ждала! Целых тридцать лет! Элла ещё не разговаривала с мужем, но почему-то была уверена, что при любом раскладе, она сможет своего добиться. И первым делом, броситься к своему ненаглядному цветику, своему Адамушке, крепко-крепко обнимет, расцелует несчётное количество раз каждый-каждый миллиметрик его обожаемого личика, и останется с ним навсегда! О, это – Главнейшая её Мечта! Она столько времени к этому стремится! Внезапно к чувству Радости прибавилось иное чувство – Ревность. Элла подумала о том, что будет, если Адам встретит девушку и захочет создать семью. О, смириться с тем, что не она будет у сына на первом месте, не так-то легко! Делить того, в ком души не чаешь, с кем-то ещё ей не очень улыбалось, но Элла поспешила отогнать прочь неприятную мысль. Как говорится, будет день, – будет и пища. По ходу действия разберёмся. Если её Адамушка надумает жениться, она не станет препятствовать. Было бы даже смешно и нелепо остаться такому парню одному! Она попытается усмирить свою материнскую - женскую Ревность, принять его Выбор. Зато так она сможет быть с ним, видеть самое любимое на свете создание! Ради этого на всё пойдёшь! Приближаясь к двери кабинета своего мужа. Элла, вдруг, неожиданно оробела, сказывался извечный страх перед ним. Глубоко вздохнув, женщина мысленно приказала самой себе не трусить, подумать о том, что поставлено на кон, взялась за ручку и уже гораздо увереннее открыла дверь. Тишина в кабинете поразила и напугала Эллу. Чем? Она не знала. Вроде бы, тишина как тишина, ничего особенного… Но так могло показаться лишь на первый взгляд… Если вслушаться в эту тишину (да-да, не стоит так удивляться, тишина тоже способна порождать свои звуки, так отличающиеся от привычных для нашего неискушённого, неопытного человеческого уха. Наш слуховой аппарат слишком несовершенен, чтобы улавливать эту тончайшую, почти неосязаемую вибрацию. Органы слуха животных, в особенности, дельфинов, устроены иначе, сама Природа благоразумно распорядилась, создавая их. Они способны улавливать малейшие толчки и сигналы, посылаемые неживой, неодушевлённой, казалось бы, поверхностью воды или подводных скал, или дна, или других живых существ и растений, обитающих в пугающих, необъятных океанских глубинах), можно было уловить в её звучании некие странные ноты: аморфные, холодно-безжизненные, жуткие. Такую тишину порождают места, где царят запустение и хаос, вроде заброшенных старых домов или древнего леса, в который уж больше века не ступал человек, и где всякие живые твари, обыкновенно населяющие зелёную древесную громаду, редкие гости. Тишина эта была тем более непривычной для Эллы, ведь обычно, когда муж бывал дома и закрывался в своём кабинете, чтобы ничьё вторжение, вольное или невольное, не нарушало устоявшегося ритма его работы (подобное находилось под его строжайшим запретом, нарушение которого сурово наказывалось!), оттуда то и дело доносился звук его скрипучего властного и надменного голоса, отрывисто отдающего распоряжения или же отчитывающего опростоволосившегося подчинённого за нерадивость. Теперь же, когда громовые раскаты мужнина голоса не сотрясали мрачный покой этой неприветливой и помпезно-напыщенной комнаты, Элла, вдруг, неожиданно для самой себя, ощутила, что ей до странности не хватает их. Так обычно не хватает нам чего-то, хоть и неприятного нам, но привычного, чего-то, с чьим существованием в нашей Жизни мы смирились, не в состоянии что-то изменить, не в силах удалить это из наших повседневных реалий. Элла с порога заметила мужа, тело которого возвышалось над полом, безжизненное, массивное, грузное. Почему-то она сразу догадалась, что Дмитрий мёртв, даже не подходя к нему. Почему, что именно пробудило в ней эту догадку, женщина не знала, да и не стала вдаваться в подробности, размышляя над этим. Она просто поняла, – и всё! И вместе с пониманием в её Существе зародилась некая растерянность, обычно возникающая тогда, когда вроде бы чего-то желаешь, но думаешь об этом с оглядкой и опаской, а потом обнаруживаешь, что желаемое нежданно-негаданно материализовалось, осуществившись с какой-то обречённой неотвратимостью. И это безмерно пугает! Значит, вот, каким образом был разрублен их Гордиев узел, решена загадка, ребус, который они не могли разрешить на протяжении целых тридцати лет! Оказывается, как всё просто! Щелчок выключателя, - и лампочка послушно гаснет! Непонятная прихоть Случая свела их с Вельмировым вместе, эта же самая непонятная прихоть и расставила все точки над «i», разместила действующих лиц комедии по своим местам, дала, так сказать, последний, заключительный аккорд, положив конец затянувшемуся выступлению, утомившему зрителей (да и самих участников) своей пошлой, вульгарной, вычурной бездарностью. Бездарность эта была настолько очевидной, что даже не нуждалась ни в каких критических замечаниях со стороны сторонних наблюдателей данной комедии. Критика может спасти то, что возможно спасти, то, что ещё не совсем потеряно, то, что ещё можно хоть как-то исправить, добавить в расшатанный мелодический диссонанс ноты правильного, гармоничного звучания. Когда же ситуация в корне, изначально, неисправима, любая попытка изменить ход Вещей ни к чему не приведёт, только лишь отнимет драгоценное время у тех добрейших душ, кто всё-таки попытается что-то исправить, переделать, пустить по намертво высохшему речному руслу, занесённому песком, живительную речную влагу. Эта попытка будет сродни единственной дождевой капле, уроненной случайно промелькнувшей тучкой, в вечные пески Сахары: ни сама не выживет, ни песка не намочит. Элла неслышно вошла в кабинет мужа и, подойдя к столу, тихо опустилась в его массивное кожаное кресло. Поставив локти на стол, сжала руки в замок и опустила на них голову. Закрыв глаза, некоторое время сидела так, неподвижно, молча, не подавая никаких признаков своего духовного присутствия в этой комнате. На самом деле, невзирая на неподвижную молчаливость тела, её ум находился в движении, движении упорядоченном и спокойном, несмотря на изумление, в которое его привела неожиданная кончина Дмитрия Вельмирова. Элла пыталась анализировать свои собственные ощущения, вслушаться в саму себя, в то, что говорила ей собственная душа. Надо признаться, ощущения при этом анализе были весьма противоречивые, размытые, двойственные, но в то же время, неожиданно чёткие и ясные, она чувствовала себя кем-то вроде шахматного гроссмейстера, который видит решение сложнейшей шахматной задачи, но пока не знает, как это самое решение будет выглядеть в конечном результате. В его голове прокручиваются сотни вариантов одной и той же комбинации, и он раздумывает над тем, какой же из вариантов выбрать, чтобы он наверняка оказался выигрышным. Так и Элла. С одной стороны, неожиданная кончина мужа её даже обрадовала, так как освобождала от многолетней непрошибаемости его твердолобого тупого и высокомерного деспотизма. С другой же, женщина пока ещё не могла освоиться с этой свободой, свалившейся на неё в мгновение ока, как снег на голову посреди июльской жары. Она просто ещё не знала, как осознать эту самую свободу. Сняв трубку, Элла неторопливой, несколько неуверенной рукой, набрала номер «Скорой» (необходимая формальность, требующая, чтобы врач установил причину смерти и зафиксировал её), затем позвонила в бюро ритуальных услуг и поручила его служащим заняться подготовкой к похоронам. Выполнив все необходимые распоряжения, Элла повесила трубку и, поднявшись, так же неслышно и плавно покинула кабинет. На безжизненное тело мужа она даже не взглянула. Вельмиров вызывал у неё непреодолимое, физическое и духовное, отвращение при Жизни, вряд ли теперь, мёртвый, он, вдруг, нежданно понравится ей... Сообщать о кончине Дмитрия Элла не стала больше никому. Все его родственники жили в других городах и странах (кое-кто даже за границей), они явно не смогут прибыть вовремя, чтобы присутствовать на церемонии прощания и похорон, а запоздалые визиты вежливого сочувствия ей ни к чему, только глупо и ненужно растянут всю эту утомительнейшую тягомотину, а ей как можно скорее хочется забыть про всё это: про похороны, про мужа, про тридцать лет собственного одиночества, одиночества в браке! К тому же, очень сомнительно, зная нрав её благоверного, чтобы хоть кто-то мог питать искреннее сочувствие, узнав о его кончине. А чужая радость в этом холодном, угрюмом, роскошном… и уродливо-пустом доме, доме без сердца и души, том самом доме, где она провела лучшие годы своей Жизни, провела, как в самой страшной и отвратительной тюрьме на свете, вряд ли будет уместной… В голове Эллы мгновенным сполохом мелькнула мысль сообщить о смерти отца Адаму, но она, тряхнув головой, отвергла её. Не слишком хорошая идея! Они ведь ненавидели друг друга, вряд ли смерть Вельмирова примирит их. К тому же, не стоит лишний раз напоминать её любимому ангелочку, её ненаглядной кровиночке, о человеке, едва не сломавшем ему Жизнь и вынудившем его покинуть родной дом, разлучив с матерью! Как-нибудь в другой раз, при случае, она обо всём расскажет Адаму, может быть, даже признается, что Дмитрий Вельмиров – не его настоящий отец. Может быть в другой раз… Но не сейчас… Сейчас не время… Неожиданно Эллу посетила ещё одна мысль, заставившая болезненно и тревожно сжаться сердце. Болезненно, тревожно…и сладостно! Мысль о её возлюбленном! Да, он был далеко от неё, они не виделись двадцать восемь лет. Двадцать восемь лет! Жуткий срок, если вдуматься! Но все эти годы она продолжала любить его и ждать, продолжала надеяться, что он вернётся к ней, продолжала верить, что он любит её так же сильно, как любила его она! Не может такая Любовь умереть, не может! Она живёт в душах и сердцах любящих, живёт всегда и всюду, и годы, расстояния, обстоятельства для неё не существуют! Мелодичная трель звонка у входной двери вывела Эллу из задумчивости, в которой она пребывала всё это время. Интересно, кто это звонит? Что за человек пришёл сюда сейчас? С какой целью этот неурочный визит? Странно, просто звонок в дверь… Но почему её сердце забилось так неистово?... Предчувствие чего-то?... А может, не чего-то, а кого-то?... Элла пошла открывать, полная самых разноречивых чувств и ощущений. Она не любила незваных посетителей, они всегда нарушали гармонию её духовного отъединения от Мира, привнося в неё некие фальшивые ноты. Отворив дверь, увидела на крыльце мужчину. Да, прошло двадцать восемь лет, но не узнать Его она не могла! Это был Он! Он! Сердце Эллы встрепенулось птицей, она всей своей Сутью рванулась к пришедшему. Издав судорожный, мучительный полувскрик – полустон, женщина бросилась к мужчине на крыльце и, обвив руками его шею, прижалась к нему с выстраданной неистовостью. - Ты, ты, ты! – всё повторяла и повторяла она, как безумная, прижимаясь к гостю всё сильнее. Лицо мужчины мягко светилось, то было Сияние, которое может излучать только Любовь. Зарывшись лицом в светлые, припорошённые серебром проседи волосы Эллы, он нежно касался их губами, так нежно, как можно касаться лишь волос любимой. О нет, он ничего не забыл! Ничего! Двадцать восемь лет он любил Её, любил, не надеясь даже на встречу, любил вопреки всем и всему… Просто любил… Он пришёл сюда, потому что почувствовал, что нужен Ей! Двадцать восемь лет он, не переставая, думал о Ней, мысленно разговаривал, надеясь, что Она его слышит… Двадцать восемь лет он мечтал о встрече с Ней, представлял, какой она будет, эта встреча… Не надеялся, но всё равно мечтал… - Я люблю тебя! – слышит Элла Его слова, самые желанные на свете! – Я так тебя люблю! Женщина поднимает голову и с тревожной нежностью вглядывается в Его лицо, стремясь увидеть в его выражении отражение Его слов, Его мыслей. И видит, что всё сказанное им, правда! Элла молчит, она не в силах выговорить ни слова. Чувства слишком сильны, их не оденешь в пустое кружево слов! Он тоже молчит, сил говорить тоже нет. Да и нужны ли они, слова?... Он вернулся, - и это главное! Он пришёл к ней, возвратился за ней, пришёл, чтобы уже никогда не уходить! Всё ещё не веря собственному Счастью они оба стояли там, на крыльце этого ледяного, враждебного к ним дома, стояли и молчали, но это было молчанием лишь их губ. Их глаза, страстно сиявшие навстречу друг другу, их руки, с невыразимой нежностью гладившие лица друг друга, их сердца и души – всё это говорило яснее любых слов. Любви не всегда требуется словесное выражение. Иногда достаточно просто взгляда или жеста любимого Человека, чтобы всё сразу стало понятным. Внезапно Эллу охватило какое-то опасливое волнение. Она боялась, что их может увидеть кто-то из знакомых. (Потом досужей болтовни не оберёшься! Народ у нас слишком любопытный и охочий до всяческих подробностей Жизни ближнего. Всё-то ему надо знать, обо всём расскажи, да всё покажи!). Хотя… Если подумать, то какая теперь ей разница, что их может кто-нибудь заметить? Мужа всё равно уже нет, а больше её третировать некому! Элла так думала, но всё же давняя привычка скрывать свои чувства и действия, прочно угнездившаяся в каждой клеточке её Существа (ох, и нелегко же будет искоренить эту привычку!) давала себя знать. Лучше спрятаться подальше от недружелюбного любопытства соседей. Не стоит чужим людям становиться праздными зеваками её Счастья! Схватив возлюбленного за руку, Элла втащила его в дом и захлопнула дверь, закрыв её на засов. Всё, теперь они в безопасности, никто их тут не увидит! В холле царил полумрак, показавшийся женщине теперь таким уютным и тёплым. Хоть пять минут назад она этот самый полумрак люто ненавидела. Вот, что значит Любовь! Она преображает Человека, изменяя не только Его восприятие Мира и окружающих предметов, но и Его духовное Начало. Раньше Элла старалась скрыться от всех и вся, спрятаться, как улитка, в собственную раковину и, наглухо заперев дверь, чтобы не допустить ничьего проникновения в её внутренний Мир извне, затаиться там. Теперь же её тянуло на волю, тянуло открыться окружающей Реальности, обнажить собственную исстрадавшуюся душу, позволить Реальности врачевать её раны. Они были одни в доме. С минуты на минуту должна была прибыть «Скорая», за нею – служащие ритуального бюро. Нужно было спешить сказать друг другу самое важное, пока ещё не началась всеобщая суматоха, пока они ещё имеют возможность говорить спокойно, с глазу на глаз, не опасаясь постороннего непрошенного вторжения. - Муж умер. Сегодня, - сказала Элла. Сама удивилась, насколько спокойно, если не сказать буднично, звучит её голос! Хотя, чего тут удивляться-то? Ей ведь всё равно, умер Вельмиров или жив. Ей вообще нет до него никакого дела, да, положа руку на сердце, и не было никогда! Как засияли глаза её возлюбленного при этой новости! Словно разом зажглись мириады сапфировых огней, осветив полумрак холла ослепительным светом! - Значит… Значит, теперь нам никто не помешает быть вместе?! – спросил он, едва сдерживая дрожь в голосе, вызванную сильнейшим волнением. Элла счастливо улыбнулась ему. - Нет, теперь нам никто не помешает быть вместе! – с уверенностью ответила она. Адам сидел на подоконнике, вполоборота к окну, и рисовал кончиками пальцев на стекле одному ему понятные узоры, рисовал бессознательно, мыслями находясь в этот момент где-то далеко. Марк, сидя на кровати, заворожено смотрел на него. Его нежнейший, обожающий взгляд мягко скользил по возлюбленному, лаская и гладя его, от чёрной взъерошенной макушки до босых ступней, видневшихся из-под длинных чёрных брюк. «Любимый мой мальчишка! – с Любовью думал художник, влюблённо улыбаясь, - Оболдуйский мой дуралей! Что бы я без тебя делал в этой Жизни?!». Адам чувствовал на себе ласкающий взгляд возлюбленного, но не оборачивался. Он сидел у окна, продолжая чертить узоры на стекле и думать. Он вспоминал Нанетту, нет, не такую, какой она была в последний раз, а другую, ту, какую он знал при Жизни. Почему так странно распорядился Случай?... Они ведь могли быть счастливы вместе… Нанетта его любила, его Влюблённость в неё тоже могла бы со временем перерасти в Любовь… Всё были бы довольны… Но вот ему встретился Марк… И всё остальное, то, что было за пределами его, перестало иметь значение… Сожалел ли Адам о своих отношениях с художником?... О нет, не сожалел! Он любил Марка с такой невероятной обжигающей Силой, что ни о каком сожалении не могло идти даже речи! Просто ему было грустно и мучительно, что за свою Любовь к этому мужчине ему (да и не только ему одному, Марку тоже, хоть это и неправильно, возлюбленный тут совершенно ни при чём!) приходится платить такую цену! Марк чувствовал настроение любимого. Художника потянуло обнять Адама, приласкать его, как-то развеять его меланхолию. Он встал, неслышно приблизился к юноше и очень нежно обнял его, мягкие губы ласково поцеловали любимое ушко. Юноша, не оборачиваясь, прильнул головой к его плечу. Как всегда, близость любимого чудесно успокаивала, придавала сил его измученной душе и тоскующему сердцу. - Я хочу сходить в больницу к Доре, - сказал он. Марк не удивился. Он догадывался, зачем его милому визит туда. - Хочу узнать у неё, где похоронили Нанетту, - против его воли, в негромком голосе Адама слышалась Боль, когда он произнёс имя своей подруги, - Мне… Мне нужно навестить её, попросить, чтобы она меня отпустила… - Отпустила? - Да, отпустила..., - ответил парень, - Я… я…, - его неожиданно прорвало, он почти выкрикнул, - Я так больше не могу жить! Я дышать не могу с этим грузом Вины в моей душе! Каждый день, каждую ночь, абсолютно каждое мгновение моей Жизни она стоит у меня перед глазами, и я ощущаю всеми фибрами себя, что моя Вина перед нею никогда не будет искуплена! – голос его дрогнул и прервался. Всем сердцем художник рванулся к любимому, успокоить, утешить, подставить своё плечо, чтобы его милый мог опереться на него в трудную для себя минуту! - Милый, милый, не надо! – взмолился Марк, сильные руки, крепко обняв, прижали Адама к себе, - Не терзайся так, мне это невыносимо! – огненные губы ласково и страстно осыпают поцелуями прекрасное лицо, ушки, стройную, гибкую шею. Художник чувствует, что теряет над собой контроль, он едва сдерживается, чтобы не дать себе полную волю. Целуя бесконечно любимое лицо, Марк избегает лишь прикосновения к губам Адама, потому что знает, стоит только ему ощутить горьковатую пьяную сладость этих невообразимо желанных губ на своих губах, - он тут же сойдёт с ума и наброситься на парня с алчностью голодного зверя! Адам чувствует это. Он ощущает, как внутри него стремительно вспыхивает пламя желания, этот огонь становится всё неистовее, всё глубже и сильнее охватывая, клеточку за клеточкой, всё его Существо. Так, надо утихомириться! Нужно оставить Страсть для грядущей ночи! Хотя Страсть, как и Любовь друг к другу, неизменно живёт в их телах, сердцах, душах, разумах, в каждой их частичке и клеточке! Но всё же нужно попытаться взять себя в руки и сделать то, что необходимо в данный момент! Невероятным усилием собственной воли Адаму удалось высвободиться из крепких объятий возлюбленного. - Мне нужно идти, - сказал юноша, ласково, немного извиняясь, улыбнувшись художнику. Марк внутренне напрягся. Он знал, что причин для Ревности нет, Адам действительно уходит туда, куда сказал, парень не станет ему лгать. Но всё равно ревновал! Он ревновал Адама ко всем и всему, даже к воздуху, которым тот дышал. Марк прекрасно понимал, что это – глупое ребячество, знал, что Адам очень любит его и ни за что на свете не оставит его теперь, когда они наконец-то воссоединились! Да, художник всё это знал! Но продолжал ревновать возлюбленного, и ничего не мог с этим сделать! Будь на то его воля, мужчина бы вообще заточил Адама в какой-нибудь комнате без окон, чтобы никто не имел туда доступа, кроме него, Марка! Хоть солнечный луч, потому что художник ревновал Адама даже к этому лучу! Юноша догадался о настроении любимого, он прочёл его мысли. - Ну, что ты за дуралей такой невозможный! – изобразив на лице шутливое возмущение, парень обхватил плечи Марка, хорошенько встряхнул, - Когда ты, наконец, поймёшь, что я никуда не собираюсь уходить от тебя?! Никогда и никуда, слышишь! Я вернусь! Вернусь, пойми это! – ласковые пальчики подняли любимое лицо за подбородок, заставили Марка посмотреть юноше в глаза, в их малахитовой синеве неугасимым пожаром полыхала Сумасшедшая Любовь к нему, - Я люблю тебя! Люблю! Я очень-очень-очень тебя люблю! Помни только об этом, остальные глупости выброси из головы, они не имеют значения! Так-то оно так, остальное всё - действительно глупости, которые, на самом деле, не имеют значения! Они любят друг друга, Адам любит его, он любит Адама, - вот, что важно и всегда было важным для него, Марка, для них обоих! Но художник не мог просто взять и приказать самому себе не ревновать возлюбленного буквально к каждому столбу. Его Ревность была столь же беспредельна, как и его Безумная Любовь к Адаму. Только Ревность эта проявлялась не так открыто, была не так заметна, как его Любовь. Марк ревновал Адама со страшной силой, практически равной силе его Любви (практически, но не абсолютно, Адама он любил несказанно сильнее!), но это не слишком хорошее, собственническое Чувство пытался прятать в глубине самого себя, прекрасно понимая, что, ревнуя, не добьётся ничего, только растравит раны себе самому и взвинтит Адама, у которого и без того вспыльчивый, взрывной, бешеный, страстный, просто азиатский темперамент! Их редкие ссоры (как же Марку хотелось, чтобы ссор этих вообще не было!) всегда носили характер торнадо, тайфуна и смерча вместе взятых, они буквально калечили друг другу души, разрывали в клочья сердца, сводили с колеи разумы. Если бы они просто ругались, как это, порой, случается в Жизни обычных людей, было бы ещё не так ужасно. Но, в том-то и дело, что эти двое не просто ругались и спорили, они убивали друг друга, убивали словесно, но это словесное убийство доставляло обоим такую Невообразимую Муку, что, наверное, оба бы предпочли, чтобы их уничтожили физически, чем терпеть такие Страдания! Ссоры бывали кратки, впрочем, иными они и не могли быть, невзирая на всю свою бурность. Марк и Адам настолько сильно, немыслимо сильно, любили друг друга, любили до чудовищного Сумасшествия, что находиться вдали один от другого дольше получаса они не могли, это был Абсолютный Максимум, Окончательный и Бесповоротный Предел, за чертой которого, – Гибель! После таких вот ссор наступало ещё более бурное перемирие, когда они буквально умирали в объятиях друг друга, убивая друг друга поцелуями и ласками, доводя один другого до потери сознания и пульса! Они не любили этих ссор, старались всеми возможными и невозможными способами избегать их, но не всегда получалось так, как они хотят, иной раз дикий, первобытный, необузданный и неистовый нрав обоих всё-таки прорывал заслон защиты, и выплёскивался наружу разрушительным цунами. Но, даже, если это и происходило, всё равно итог этих ссор бывал один и тот же, всегда один и тот же: Марк и Адам мирились, мирились обязательно, потому что, когда в сердцах, душах, разумах, абсолютно во всём Существе живёт и с каждым днём крепнет и наливается Невообразимой Страстной Мощью Любовь друг к другу, вражде просто нет места! Марк смотрел в синие-синие глаза своего любимого, такие тёплые, такие любящие, такие нежные, и чувствовал, как от Любви к Адаму у него буквально мутиться рассудок и перехватывает дыхание! - Я… я…, - начал художник, голос то и дело прерывался от сильнейшего волнения, которое он всегда испытывал в присутствии возлюбленного, - Понимаешь… ты… ты… столько раз уходил… уходил… от меня… и… не... возвращался… Я… я так боюсь… если ты… ты выйдешь… выйдешь в эту дверь сейчас… то не вернёшься… А я… мне… Не пережить этого снова! – рыданием вырвалось у него, Марк сник, опустил голову, пряча блестевшие от навернувшихся слёз глаза. Адаму стало больно, невыносимо больно! Больно от того, что его единственный, его любимая звёздочка, пережил такие ужасы по его вине! «Почему я такой неисправимый дремучий идиот?! - остриём Боли полоснула мысль, - Я же сам так его люблю! Люблю больше Жизни, и мучаю!». - Ш-ш, звёздочка моя единственная, не надо, не плачь! - тонкие горячие пальчики Адама ласково-ласково, нежно-нежно обхватили поникшие плечи возлюбленного, юноша привлёк его к себе, обнял, его объятия были такими горячими, такими любящими, такими спасительными! Марк обвил его шею руками, он с силой прижался к парню, опустив голову ему на плечо. В эту минуту художник был на седьмом небе от Невообразимого Счастливого Блаженства, он готов был стоять так, в объятиях своего милого, вечно! Марку так хотелось, чтобы любимый поцеловал его, он знал, что прикосновение любимых губ сведёт его с ума, но всё равно жаждал поцелуя! Подняв на Адама большие, полные горячей мольбы глаза, художник тихо попросил: - Поцелуй меня… Пожалуйста! Нежное, тёплое солнышко улыбки осветило прелестные черты его любимого. Адам легко коснулся подбородка Марка кончиками пальцев, лаская, погладил. Художник зажмурился от удовольствия. Руки Адама переместились к его шее, они ласкали, обжигали… возбуждали! Горячие губы очень-очень медленно, мягко и вкрадчиво – нежно целовали шею художника, постепенно двигаясь выше. Парень чувствовал, возлюбленный весь трепещет и льнёт к нему, трепещет и льнёт каждой клеточкой, каждой микроскопической частичкой себя. Адам хотел просто коснуться любимых губ лёгким, ласковым поцелуем, сделав его своеобразным завершающим аккордом одного из бесчисленных куплетов их Песни. Но, стоило его губам дотронуться до губ Марка, он забыл обо всём на свете, даже о цели своего ухода из дому этим утром. Он не видел, не слышал и не чувствовал ничего и никого больше, кроме своего единственного, парень вообще перестал ощущать самого себя частью Реальности, всё происходящее более походило на волшебный сон. Адам чувствовал себя абсолютно пьяным, он опьянел от Марка, от его присутствия, оттого, что обнимал и целовал его, обонял и осязал, оттого, что слышал стремительные удары его сердца, он просто опьянел от Любви к художнику! Движение его губ было медленным, неспешным, плавным, этот поцелуй был сродни мистическому танцу: завораживающий, полный томной неги и нереальной эротической Чувственности, той самой Чувственности, которая сводит с ума. Адам целовал Марка, наслаждаясь каждым прикосновением своих губ к его губам. Юноша ощущал напряжение его тела, страстную дрожь, исходившую от него. Марк едва мог устоять на месте, жажда Слияния с любимым одуряла и одурманивала его, обволакивая тёмным, плотным, огненным облаком, внутри которого неистовствовала настоящая буря. Он завёлся настолько, что едва не умирал от этой жажды! Адам, сам находясь в таком же состоянии крайнего возбуждения, снедаемый той же невероятной жаждой, жаждой, сродни буйному Помешательству, всё же смог хоть на немного взять себя в руки, кое-как овладеть собой. Юноша понимал, что сейчас не время для всего этого, как бы им обоим того ни хотелось! Он понимал и то, что просто обязан выполнить своё намерение до конца, иначе чувство Вины, неотступно терзавшее его душу, вообще не даст ему Жизни! Найдя в себе силы, парень отстранился от любимого. - Марк, я должен идти. Но я обязательно вернусь! Приду, скорее всего, вечером. Не скучай! Найди себе на день какое-нибудь занятие, нарисуй что-нибудь. Говорят, это хорошо помогает отвлечься от грустных мыслей, настроиться на Лад и Гармонию с собой и с Окружающим Миром, - Адам тепло, нежно улыбнулся. - Я буду думать о тебе, - ответил художник, - Потому что ни о чём и ни о ком другом не могу думать вообще! - А я буду думать о тебе, - ответил юноша, даря художнику влюблённый взгляд. Адам вновь потянулся к губам Марка и ласково, нежно поцеловал. - Пока! – сказал он, прощаясь, повернулся и стремительно вышел, почти выпорхнул, так легки и плавны были его движения. Марк не пошёл его провожать. Он остался стоять посреди комнаты, прижав ладони к губам, полыхавшим от их поцелуя, большие глаза смотрят в пространство, но ничего не замечают вокруг себя. Голова идёт кругом, Марк даже нормально вздохнуть не может. Он невероятно возбуждён, взбудоражен… и влюблён ещё сильнее, ещё безумнее, чем прежде, тело охвачено диким пожаром, сердце несётся так, что вот-вот вылетит из груди совсем, душа пребывает в какой-то фантастической прострации. Ноги перестали его держать, художник опустился на пол. Распластавшись на паркете, раскинул руки в стороны и устремил взгляд в потолок. Чувство Необыкновеннейшего Блаженства затопило всё его Существо целиком и полностью, внутри, в самом сердце, неожиданно зародилась ликующая Песнь, Марк запел Её вслух. Слов не было, да они и не требовались, мотив был простой и понятный каждому любящему, это был мотив Любви. Адам направился в больницу, где работала Дора, подруга Нанетты. Он не был уверен, что попадёт на её дежурство, но какое-то неясное внутреннее чувство подсказывало, что Дора дежурит с утра. Идя туда, Адам размышлял о том, как встретит его эта девушка после всего, что случилось?... После смерти Нанетты?... Наверняка она считает виновным в гибели своей подруги его. Что ж, Дора права, в том, что произошло с Нанеттой, целиком и полностью виновен лишь он один! Не нужно было заходить так далеко, следовало незамедлительно прекратить вообще какие бы то ни было сообщения с Нанеттой после того, как он покинул её! Но банальный, непростительный эгоизм не позволил ему этого сделать, внять доводам здравого рассудка. Ему было так хорошо с Нанеттой, она была таким Чудом: прелестная, живая, умная, истинное воплощение Женщины в самой прекрасной форме этого понятия! С ней было так просто и легко, так интересно! К тому же, (чего уж скрывать-то!) ему нравилось её преклонение перед ним, оно льстило ему, даже пьянило и возбуждало. Все мужчины в какой-то мере Нарциссы, всем нравится поклонение женщины их персоне. Он не исключение. Ему нравилось чувствовать Любовь Нанетты, Любовь дикую, безрассудно-фанатичную, немыслимую, он упивался этой Любовью, как драгоценным вином, он пьянел от этой Любви. А о том, что эта женщина, положившая всю себя, всю свою душу, всё своё сердце, каждую-каждую клеточку, молекулу и частичку своего Существа на алтарь собственной Любви к нему, в конечном итоге не получает от него ничего, что было бы хоть подобием равнозначной отдачи, об этом он не подумал… А она ждала… Ждала и верила всё это время… Верила и любила… Любила… Адам вздохнул, прерывая собственные невесёлые думы. Что толку вздыхать?... Сделанного не воротишь… Что случилось, то случилось, обратно не повернёшь… Он заходил в больницу с неприятным чувством. Воспоминание о безрадостных днях, проведённых в её холодных, бездушных стенах Болью отозвалось в душе. Он вспомнил о тех ужасных часах, когда Марк, ставший невольным свидетелем поцелуя Нанетты, ушёл от него, как он потом искал своего возлюбленного, искал долго-долго, и никак не мог найти, вспомнил о том ледяном кошмаре одиночества, заковавшем всё его Существо в тяжкую хладную броню Отчаяния. Он ведь тогда решил, что потерял Марка навсегда! Воспоминание это было таким страшным, оно причиняло такую Боль, что Адам зажмурился и изо всех сил стиснул зубы, чтобы не заорать в голос. Нет, нет, нет! Нельзя об этом вспоминать! Это всё в Прошлом! В Настоящем и Будущем они с Марком будут вместе, вместе навсегда! Их никто и ничто не сможет разлучить! О, пусть только хоть кто-то осмелиться на это, пусть рискнёт попробовать! Не рад будет, что живёт на свете! Они не расстанутся на веки вечные, потому что оба достаточно настрадались вдали друг от друга, потому что оба, наконец-то, поняли (но чего стоило им это понимание!), что они Близнецы, Самые Настоящие Близнецы, и не могут друг без друга, ну, совсем-совсем никак не могут! Они поняли, что любят друг друга, любят слишком сильно, чтобы быть порознь! Даже… даже если Нанетта не захочет простить его и отпустить… Что ж, даже это ничего не изменит, ничегошеньки… Он не покинет Марка, он останется со своим художником, невзирая ни на что, останется, потому что любит его! Он живёт Марком и дышит, он Творит им и ради него, он вообще существует на этой Земле только потому, что есть его милый художник! Поднялся на пятый этаж по лестнице (лифтом Адам по-прежнему не пользовался, предпочитая более спокойный и малолюдный, следовательно, более безопасный для себя способ передвижения). На лестничной клетке, и дальше, на площадке возле лифта, никого не было. Это хорошо! Никто не встретиться ему, не станет задавать ненужных вопросов-расспросов о цели его появления в отделении интенсивной терапии в столь неурочное время. Открыв дверь, юркнул в полутёмный коридор. В дальнем конце, на посту медсестры горел свет. Глаза Адама, привыкнув к полумраку, различили за столом медсестру в белом халате и шапочке. Она склонилась над чем-то, и что-то старательно выписывала. Это была Дора, юноша её узнал. Значит, внутреннее чувство не подвело, девушка действительно дежурит с утра. Что ж, тем лучше, не нужно будет приходить сюда ещё раз, встречаться с нею. Адаму не слишком светила подобная перспектива, он догадывался, что даже эта встреча вряд ли будет тёплой, что уж говорить о последующих… Дора по-видимому так увлеклась своим занятием, что не почувствовала постороннего присутствия рядом. - Привет! – услышала девушка знакомый негромкий, певучий голос. Мягкость, обворожительный тембр, плавность… Этот голос не спутаешь ни с каким другим! Вздрогнув от неожиданности, девушка выронила ручку, и та, с лёгким стуком упав на пол, закатилась под стул. Подняв глаза, увидела Адама. Выражение его лица было одновременно и серьёзным, и приветливым. И снова его яркая, фантастическая, какая-то неземная Красота заворожила её, Дора на какое-то время даже дышать перестала. «И красив же ты, стервец! – вихрем пронеслось в смятённом мозгу, - Как же ты красив, мама родная! Хорошо, хоть сам до конца этого не понимаешь!». - П…привет! - неуверенно поздоровалась Дора, когда немного пришла в себя, - Ты… ты как тут оказался?... Адам невесело усмехнулся: - Да вот, захотелось зайти в гости, посетить, так сказать, место моего недавнего присутствия. Он иной раз мог витиевато выразиться, когда бывал не в духе. Адама нервировало и раздражало и само это ужасное место, и, как это ни странно, девушка в белом халате напротив него. Дора – подруга Нанетты, она – отголосок его Прошлого, того Прошлого, которому не было места ни в его Настоящем, ни, тем более, в Будущем, того Прошлого, о котором он не хотел вспоминать и вряд ли когда-нибудь захочет… - Понятно..., - только и нашлась, что сказать, Дора. Они надолго замолчали. Говорить им, в сущности, было не о чем. Между ними ведь ничего не произошло… Нанетта – вот единственное звено, которое их связывало тонкой ниточкой лёгкого, ни к чему не обязывающего знакомства… Дора просто была её подругой – вот и всё, ничего более… И он воспринимал эту девушку только так, никак иначе… Дора даже не нравилась Адаму, она не затронула его ни тогда, когда он был с Нанеттой (оно и понятно, он был влюблён в Нэтт, естественно, его другие девушки не интересовали и не могли интересовать!), ни тогда, когда расстался… А теперь, когда в его Жизни возник Марк, ни Дора, ни кто-либо ещё другой, не смогли бы и не смогут заинтересовать его ни сейчас, ни в Будущем. Марк – единственное, что в нём живо, художник его невероятно волнует и влечёт, как духовно, так и физически (о, сколько Неописуемого Блаженства в их истинно фантастических ночах!), без Марка он не мыслит себе самого себя! И художник – единственный, кого он любит и будет любить всегда! Дора, глядя на Адама, ловила себя на том, что невольно восхищается им: его умом, его внутренней цельностью и силой, которую невольно чувствуешь при первом соприкосновении с ним, его Беспредельной, Совершенной Красотой. Она им восхищается, как ни глупо это восхищение само по себе! Глупо, потому что вместо восхищения ей бы следовало ненавидеть этого парня всеми фибрами собственной души, ведь по его вине, и только по его вине, погибла Нанетта! Но ненависти внутри себя Дора не чувствовала. Она понимала, что, если уж быть до конца откровенной, Нэтт в собственной гибели виновата не меньше Адама, а, может, и больше. Он ведь ей ничего не обещал, он не собирался возвращаться к ней, и Нанетта это прекрасно знала! Знала, но втемяшила себе в свою взбалмошную голову, что он вернётся к ней, мало того, она считала, что Адам просто обязан к ней вернуться, ведь подруга так немыслимо сильно его любила! Это было самообманом, Нэтт понимала это (не может быть, чтобы не понимала, она была такой умницей!)! Понимала, - и всё равно продолжала ждать! Ждать… Чего?... Наверное, с моря погоды… А когда уверилась окончательно, что Адам к ней не вернётся, не нашла иного способа убить свою Боль, кроме как убить саму себя… Молчание затянулось, стало тягостным. Чтобы хоть немного разрядить обстановку, Адам заговорил первым: - Где похоронили Нанетту? – вопрос прозвучал прямо, без обиняков. Юноша удивился, как ровно и спокойно звучит его собственный голос! Наверное, он начинает постепенно осваиваться с тем, что его подруга ушла из Жизни… Ушла из собственной Жизни, потому что в его Жизни она осталась… Осталась светлым солнечным лучиком, каким и всегда для него была… Это не значит, что он смирился с её добровольной гибелью… О нет, не смирился, да и никогда не смирится, просто не сможет смириться, потому что Нанетта много, даже слишком много, значила для него, да и значит по сей день, и всегда будет значить!... Не появись в его Жизни Марк, как знать, может быть, она бы смогла стать для него его плотью и кровью, его душой и сердцем, его мыслями, его Любовью, Единственной и Настоящей, стать для него абсолютно всем, тем, чем стал художник!... Вернее всего, так бы оно и было… А теперь… Адам вскинул голову, - движение, которым он словно пытался отогнать от себя печальные мысли и сожаления… Мысли… Сожаления… Какой прок от них теперь?... Вопрос взбаламутил в душе Доры болезненные воспоминания, поднял их со дна, выплеснул наружу, отразил Болью в глазах, когда девушка прямо взглянула на него. Она некоторое время раздумывала о том, ответить Адаму на его вопрос или нет? С одной стороны, ей не хотелось отвечать. Какое-то злое чувство возникло в душе Доры. С какой стати она возьмёт и выложит ему всю правду о месте последнего успокоения её любимой, дорогой дурочки Нэтт?! Ага, мечтай дальше! Ничего я тебе не скажу, друг ситный, зря ты сюда притопал! С другой, – Дора понимала, что Адам имеет полное право получить ответ. Он близко знал Нэтт при Жизни, он был с ней в последние её часы… И, наконец, Нанетта любила его, она его любила! Пусть хоть сейчас порадуется, встретившись с ним! Последнее перевесило. - Нэтт похоронили на Восточном кладбище. Знаешь, где это? Адам коротко кивнул. - Девяносто восьмое место, неподалёку от Южных ворот. Юноша благодарно улыбнулся Доре и, повернувшись, быстро направился к выходу. Дора проводила его грустным взглядом. Вот и закрыта ещё одна глава в книге Жизни… А, может, и не закрыта вовсе, а только ещё начинает писаться?... Может, и так… Ей вновь вспомнился день похорон Нанетты. Было промозгло и холодно. Дождь лил, как из ведра, словно сама Природа переживала и скорбила вместе с нею, Дорой. На кладбище было уныло и пустынно. Мокрые ограды… Тёмные безымянные холмики, где мирно спали последние потомки какого-нибудь знаменитого (или не очень, или вовсе безвестного) рода, не оставившие после себя наследников, которые могли бы чтить их память… Тишина и спокойствие… Отрешённость от суетного Мира Живых… Дора, стоя под дождём, тоскливо взирала на растущий над Нанеттой холмик мокрой и тяжёлой чёрной земли. Ей казалось, что вместе с любимой подругой ушла и её собственная душа, оставив после себя лишь заброшенный остов, словно останки корабля в пустыне, где некогда несла свои могучие, царственные волны полноводная река… Там же, прощаясь с Нэтт, Дора дала подруге обещание никогда не забывать её, всегда хранить о ней самую светлую память и верность их дружбе, не сломавшейся ни в каких бурях, не раз проносившихся над их головами (скорее, над головой Нанетты, так как в Жизни её, спокойной, уравновешенной Доры, бурь было мало, точнее, их и вовсе не было, она жила тихо - мирно и… однообразно, но в этой однобокой упорядоченности девушка находила некое удовольствие. Так и надо жить, считала она. Ни тебе переживаний, ни всяческих треволнений, столь губительно действующих на хрупкое и нежное женское здоровье. Тишь да гладь! Красота! Дора всегда была такой, сколько могла себя вспомнить, и ей, с её холодным, нордическим темпераментом, была непонятна вулканическая неугомонность натуры Нанетты, её дикая, бешеная страстность и пламенная огненность чувств, так же, как Нанетте была чужда эта холодность и закрытость Доры. Тем не менее, подруги прекрасно ладили друг с другом, как бы взаимно дополняя одна другую). Дора поймала себя на том, что должна бы ненавидеть Адама всем своим Существом, ведь, если бы не он, если бы Нанетта не повстречала его однажды, её любимая подружка была бы сейчас жива и здорова, цвела бы и хорошела, как розочка в саду, и ещё долгие-долгие годы ласковое солнышко её улыбки согревало бы сердца всех, кто знал её и любил! Да, она должна была бы ненавидеть этого парня…Но ненависти не было… Адам нравился Доре, пожалуй, даже слишком сильно нравился для обычного знакомого… Он ей нравился вопреки всему, невзирая на то, что произошло между ним и Нанеттой! Бывали моменты, когда девушка даже начинала совершенно всерьёз мечтать о нём, о том, что могло бы быть, если бы парень встречался с ней, а не с её подругой… Но Дора тотчас же поспешно отгоняла эти мысли прочь. Нет, негоже это! Нанетта – её лучшая подруга, её единственная подруга! К тому же, она до Безумия любит Адама! Так что ей, Доре, стоит перестать маяться дурью, и обратить свой взор на кого-нибудь другого, более реального и доступного! Вот только сделать это оказалось не таким лёгким делом… Хотя бы потому, что Адам… Эх, что скрывать, от Невероятной Красоты этого парня кружится голова и перехватывает дыхание! Он так прекрасен, что это кажется сном, потому что наяву таких, как он, не встретишь! Дора вздохнула. Воспоминания причиняли Боль, а страдать ей не хотелось. Смахнув с ресниц набежавшие слёзы, девушка наклонилась, подняла упавшую ручку, и, возвратившись к прерванному занятию, мало-помалу углубилась в него и отвлеклась от невесёлых мыслей. Работа всегда помогала ей развеять хандру и настроиться на нужный лад. Мысленно она попрощалась с Прошлым, напоминанием о котором стал неожиданный визит Адама в клинику. Прошлое оставим Прошлому. Есть Настоящее. Впереди – Будущее. Их и надо держаться. Адам неторопливо шёл по кладбищу, взгляд рассеянно блуждал по сторонам, вскользь окидывая могилы. Он не любил кладбищ, слишком там мрачно и тихо… Как-то потусторонне тихо… Оно и понятно, здесь нет живых… Восточное кладбище раскинулось сразу за городскими стенами. Оно было небольшим, так как появилось относительно недавно, первые захоронения возникли здесь лет двадцать назад, когда на старом, Западном, кладбище, в черте города, уже не осталось места. Место это было тихое, умиротворённое, спокойное, городская суета и бестолковая муравьиная толчея остались где-то там, во внешнем Мире, за пределами его железных ворот. Здесь же всё казалось, словно застывшим во Времени и Пространстве. Вот и девяносто восьмое место. Здесь покоился прах Нанетты… Его Нанетты, его милой, дорогой сердцу подруги… Где-то она сейчас?... Где обитает её душа, так много страдавшая при Жизни, но от этого только ставшая прекраснее, умевшая так преданно и сильно любить?... Если бы знать… Если бы только знать… Могила Нанетты была скромной и аккуратной, никаких вычурных излишеств, которые, иной раз, любят возводить своим умершим родственникам люди. Небольшой холмик с красивым витым чугунным крестом и миниатюрной клумбой с посаженными вкруговую поздними осенними нарциссами, мягко сиявшими в холодном свете осеннего утра неярким, приглушённо-бархатным нежно-жёлтым светом, - вот и все украшения. Что ж, так даже лучше, что могила такая скромная, непритязательная… Наверное, Нанетте она могла бы понравиться, если бы она сумела её увидеть, если могила вообще может понравиться… Наверное, Нэтт видит место успокоения своего тела, своей Оболочки, своего земного дома для души, видит оттуда, куда она ушла… Наверное, видит… Как видит и его… Она любила его при Жизни… Как любит и после смерти… Адам не сомневался, что Любовь этой женщины к нему осталась жива, она не умерла вместе с её телом, не исчезла… Такая Любовь не может исчезнуть, кануть в небытие!… Она живёт вечно! Он знал это! Вокруг могилы был сооружён небольшой бордюрчик из светлого камня. Адам мягко опустился на него. Устремив взгляд в одну ему ведомую даль, он долго молчал, собираясь с мыслями. Ему так много нужно сказать Нанетте, так много! Как уместить весь ворох мыслей и чувств в коротких фразах? Человеческий язык несовершенен, он не в состоянии передать всего того, что чувствует, о чём думает Человек. Потому, иной раз, так мучительно даётся подбор необходимых слов, способный донести до собеседника истинный смысл твоего высказывания. Вздохнув, Адам заговорил. Он всё так же смотрел вдаль, не поворачиваясь к чугунному кресту, зная, что Нанетта слышит его. - Я знаю, что не имею права ни о чём тебя просить… Знаю… Но всё же хочу попросить…, - он ненадолго умолк, говорить было невероятно трудно, но необходимо! Потом его словно прорвало, - Прости меня! Милая, прости! Я… я не должен был допускать твоих страданий, не должен был причинять тебе такую Боль! Мы… мы вообще не должны были встречаться, это ни к чему хорошему не привело! Если бы не я, ты была бы так счастлива, ты бы радовалась, смеялась, у тебя бы была семья, куча маленьких, озорных ребятишек, с тобой бы рядом был мужчина, который бы любил тебя так, как ты заслуживаешь, потому что ты заслуживаешь Любви! Ты… ты могла бы жить!... Я... я не смог дать тебе Счастья…, - он грустно улыбнулся, - Я не знаю, почему ты любила меня и за что, ты дарила мне так незаслуженно много, я бы никогда не смог отблагодарить тебя в полной мере за всю твою Любовь ко мне! – голос прервался, Адам умолк. Он почувствовал лёгкое, ласковое касание ветерка к своей щеке, к волосам. - Милый, единственный мой, не надо грустить! – слышит юноша мягкий, нежный голос Нанетты, - Мне сейчас хорошо! Я… я давно простила тебя, хоть тебя не за что прощать, ты ни в чём не виноват! Никто не виноват… Просто… просто так получилось…, - Адаму показалось, что он слышит тяжёлый вздох. Повернув голову, Адам видит неясный, размытый силуэт рядом с собой. Нанетта! Его Нанетта! Слёзы наворачиваются на глаза, дыхание перехватывает. Адам порывается вскочить на ноги и броситься к призраку, он хочет схватить его в объятия. Но Видение мягко, отрицательно качает головой. - Не надо, не приближайся ко мне! - в голосе Нанетты столько мольбы! – Мне… мне так легче, когда… когда я просто вижу и слышу тебя… Твоё прикосновение… убьёт меня окончательно… Адам остался на месте. Глядя на Нанетту нежным, бесконечно печальным взглядом, он заговорил вновь: - Если ты… если ты простила меня…, - он снова ненадолго замолчал. Потом, собравшись с духом, выпалил одним махом, - Отпусти меня! Умоляю! Отпусти! Я люблю Его! Ты всегда это знала! Мне… мне не жить без Марка! Когда… когда ты… ты ушла… мне… я попытался наказать сам себя, заставить себя жить без Него… У меня не получилось…, - он судорожно вздохнул, всхлипнул, слёзы потекли по щекам, - Я так сильно люблю Его! Ты всегда знала, что мы с Марком – Близнецы, Настоящие Близнецы, мы не можем существовать один без другого! Я умоляю тебя простить меня и позволить быть с Ним! – теперь Адам прожигал Нанетту насквозь огненным взглядом, полным горячей мольбы. Парень чувствовал, что подруга простит его и снизойдёт к его пламенной просьбе. Нанетта долго молчала. Потом заговорила, голос нежный-нежный: - Да, я всегда знала, что между тобой и Марком зародилось Чувство, гораздо сильнее, чем обычная Любовь. Я знала, что Чувство ваше неизбывно, оно Настоящее, Живое, притом, необычайно сильное. Я знала, что зря стараюсь вас разлучить, потому что разлучить вас невозможно. Я отпускаю тебя к Марку, именно потому, что сама безмерно люблю и знаю, что чувствуешь, когда не можешь быть с тем, кого любишь! Здесь, вдали от суетного мирка продажных и пошлых людишек с их никчёмными, жалкими потребностями, я, наконец, поняла, что действительно важно и нужно человеческой душе для Счастья! Жаль, что поняла я это только теперь, а не раньше, при Жизни… Ну, да ладно, что теперь сокрушаться… Иди, любимый, возвращайся к Марку! И помни: я люблю тебя, так же, как любила при Жизни! Я очень-очень люблю тебя! И буду ждать тебя всегда, здесь ли, на Земле, на Небесах, на другой планете! Будь счастлив! Голос умолк. Ветер прошелестел палой листвой, - и всё стихло. Нанетта исчезла. Адам несколько минут молча смотрел туда, где только что стояло Видение. Смахнув слёзы, улыбнулся. Она простила его! Простила! И отпустила! Отпустила его к Марку! - Спасибо! – Адам благодарно прижал руки к сердцу, бесконечно признательный подруге за великодушие, - Я тоже люблю тебя, девочка моя! И всегда буду любить! Вскочив с бордюра, Адам стрелой помчался домой, к Марку. Теперь они будут вместе! Вместе навсегда! Их никто не сможет разлучить, вовеки не сможет! - Люблю тебя, звёздочка моя! – пело сердце юноши, шалея от Неописуемого Счастья, - Люблю! Элла проснулась и открыла глаза. Несколько минут её блуждавший взор отстранённо обегал окружающие предметы, словно не видя их, не понимая, где она находится. Возвращение в Реальность всегда неожиданно и, не сказать, чтобы очень уж приятно… Хотя… Сегодня Реальность для неё изменилась, причём, кардинально… Точнее, не сама Реальность, а то, как она, Элла, эту самую Реальность воспринимала… Женщина изумлённо вздохнула… Уж сколько лет она засыпала ночами и просыпалась по утрам одна… Муж… Элла невесело усмехнулась… А что муж?... Он, вроде бы как бы и был… Только, в том-то и дело, что был он только «вроде бы»… Раньше, в первые годы их брака, когда его молодецкий задор (или то, что Вельмиров считал таковым) ещё не угас, Дмитрий частенько требовал от жены физической близости (которая и близостью-то не являлась, так как они никогда не были близки по-настоящему, как это обычно происходит у супругов, взаимно любящих друг друга. Физический контакт Эллы с мужем носил однообразный, однобокий характер, он был направлен лишь на удовлетворение потребностей одного из партнёров, ничего не давая взамен другому. Элла ничего не чувствовала в объятиях Вельмирова, более того, эти контакты причиняли ей страдания, ибо совокупление с человеком, которого с трудом выносит всё твоё Существо, ничего, кроме отвращения, вызывать у тебя не может). Потом, по прошествии времени, подобные контакты случались лишь время от времени, а в последние лет семь и вовсе прекратились. Очевидно, Дмитрию они приелись (так же, как уже очень и очень давно приелись его жене). А когда муж узнал о любовной связи жены с другим мужчиной, когда он вынудил Эллу расстаться со своим возлюбленным, супруги и вовсе разошлись по разным спальням. Они стали очень мало видеться, только иногда, сталкиваясь где-нибудь в коридоре или холле первого этажа их особняка, или за обедом. В остальное время оба обитали каждый в своём собственном Мире, не допуская другого к вторжению в Него. Открытой войны между Эллой и её мужем пока не было (но женщина чувствовала, что их молчаливое противостояние с Дмитрием во что-нибудь выльется, только вот, если бы ещё знать, во что?...), между ними всего лишь пролегла полоса мёртвого отчуждения, с каждым днём становившаяся всё шире, всё холоднее (по крайней мере, так чувствовала сама Элла, мнение на сей счёт её дражайшего супруга она не знала, да особенно и не интересовалась им). Женщину это даже радовало, так как избавляло от общества мужа днём (нудная обязанность, наложенная на неё узами брака) и от необходимости терпеть его домогательства ночью. Так продолжалось долго, очень долго… Элла уже начала привыкать к мысли о том, что ей так и суждено провести остаток своих дней в холодном, бездушном одиночестве, окружённой чопорным чванством убогой вычурной роскоши этого дома. Но вот, когда она уже разуверилась в возможности обрести, наконец, своё собственное Счастье (хоть глубоко в тайниках собственных сердца и души ещё теплилась робкая Надежда; Надежда эта целиком и полностью связывалась с сыном, с её любимым, ненаглядным, обожаемым мальчиком, которого эта женщина фанатично любила), Его Величество Случай, вдруг, преподнёс ей невероятный Сюрприз, который не мог бы даже и присниться в самом волшебном сне! Её возлюбленный, тот, с кем Элла не виделась нескончаемо долгих двадцать восемь лет, не виделась, но не переставала любить всё это время, любить, ждать и надеяться, что он когда-нибудь её разыщет, чтобы вернуться, её любимый, чей уход она так и не смогла пережить, тяжко страдая все эти годы, наконец-то снова с нею, она нежится в его желанных объятиях, упивается испепеляющей Страстью его поцелуев и ласк, которые он дарит лишь ей одной! Впервые за долгие-предолгие годы Элла чувствует себя Счастливой, причём, Счастливой по-настоящему! Если бы ещё её обожаемый цветик, её Адамушка, вернулся к ней, тогда истинно её Счастье стало бы Полным, Абсолютным! Приподнявшись с подушки, Элла подпёрла голову рукой и с глубочайшей трепетной Любовью стала смотреть на спящего рядом возлюбленного, её возлюбленного. Он почти не изменился, практически не постарел, если не считать мерцавшей лунным серебром седины в некогда иссиня-чёрных густых волосах. Даже морщинок на лице очень и очень мало. Прожитые годы, несмотря на перенесённые страдания, красили его. Любимый был всё так же непередаваемо прекрасен, как в первый день, когда она его увидела на том, памятном на всю Жизнь балу. Элла улыбнулась, на этот раз в её улыбке было материнское довольство. Немудрено, что на её Адама, стоит лишь тому где-нибудь появиться, обращено столько восторженных взглядов! Так было всегда, с самого его детства. И так же будет всегда, пока он жив. Люди падки на Красоту, Она их влечёт и ослепляет, они, как гигантские мотыльки, стремглав, не жалея крыльев, несутся на Её пламя и сгорают в нём без остатка, сами даже не понимая этого. Да, люди падки на Красоту, а Красота её сына просто немыслима, он настолько прекрасен, что когда его видишь, очень трудно поверить в то, что Адам тебе не снится! Элла сама сколько раз ловила себя на том, что буквально слепнет от его Великолепия, хоть и видела Адама каждый день до того дня, когда он ушёл из дому, чтобы жить самостоятельно. Сын унаследовал собственный облик от своего отца, он просто не мог родиться другим, хотя её цветик получился даже ещё красивее, чем его отец, сколь бы невероятным это ни казалось! Элла смотрела на любимого, тихо, нежно улыбаясь своим мыслям, своему Счастью. Внезапно её душу посетила одна идея, показавшаяся женщине как нельзя более подходящей Случаю. Как замечательно всё сложилось! Её возлюбленный вернулся к ней после стольких лет разлуки, разлуки, такой мучительной для них обоих! Почему бы теперь не возвратить себе и второго, безмерно, безумно любимого? Наконец-то она обретёт семью, о которой всегда мечтала, семью, в которой будут править Любовь, Взаимопонимание, Счастье, Радость и Гармония, ту семью, которой у неё никогда не было прежде! Да, именно это она и сделает, причём, не откладывая в долгий ящик! Она познакомит сына с его отцом, его настоящим, единственным отцом, она расскажет Адаму всю-всю правду о его рождении, она откроет своему родному мальчику то, что столько лет было скрыто от него! Она откроет ему всё! Он вернётся, он обязательно вернётся домой, вернётся к ней, к ним! И они будут Счастливы, о, ещё как будут! Её любимый, её сынуля и она! Торопливо поднявшись с кровати, Элла, не одеваясь, как была обнажённой, взяла с прикроватной тумбочки мобильный телефон и, неслышно ступая, чтобы не разбудить спящего, вышла из спальни, тихо прикрыв за собой дверь. Дрожавшими от сильного волнения пальцами набрала заветный номер. С замирающим сердцем слушала длинные гудки в трубке, ожидая, когда Адам ответит. Ожидание показалось Элле Вечностью, хоть и продлилось не больше полминуты. Наконец, на другом конце женщина услышала голос сына, негромкой, чарующей музыкой ласкавший слух, самый-самый любимый на свете голос!: - Да? Элла так разволновалась, когда услышала голос Адама в трубке, что не сразу обрела дар речи. - Да! – теперь тон Адама был властным, требовательным. - Сыночек, это… Это я, - запинаясь, ответила Элла, наконец. - Мама? – похоже, Адам был немного удивлён материнским звонком, а, может, ей только так показалось. С чего бы ему удивляться, Адам ведь знает, как она любит его и скучает по нему! – Что… Что случилось? Элла улыбнулась и с нежностью поцеловала трубку, адресовав поцелуй сыну: - А почему обязательно что-то должно случиться? Почему я не могу просто так позвонить тебе? - Почему же, конечно можешь! – Элла уловила по интонации, что Адам улыбается. Женщина так и затрепетала вся, едва представив тёплую, солнечную его улыбку! – Я всегда рад слышать и видеть тебя, мамочка! Услышав это, Элла едва не расплакалась. Она так сильно его любила! Приложив усилие, стараясь, чтобы голос не дрожал и не выдал её чувств, обуревавших Эллу, женщина сказала: - Цветик, очень хочу с тобой встретиться! Очень! Скажи…, - она на мгновение замялась, собираясь с духом, Элла не знала, согласится ли Адам выполнить её просьбу (но так жаждала его согласия!), она знала, какой была Жизнь сына в родительском доме! – Ты… Ты не можешь заехать… Домой?... На другом конце повисла достаточно продолжительная пауза. Похоже, Адам задумался над материнским вопросом, взвешивая все «за» и «против». - Когда? – наконец, спросил он, голос напряжённый, сжатый. - Сегодня. Пожалуйста, очень тебя прошу! – не удержавшись, умоляла Элла. - Ну… Хорошо… Я приду… Часа через полтора, ладно? Элла едва не взлетела от Неописуемой Радости! Полтора часа! Всего лишь! Она увидит его, своего единственного мальчика, она увидит его! Наконец-то! Она обнимет его крепко-крепко и расцелует всего-всего! - Конечно! Буду ждать тебя! - Люблю тебя, мамочка! - А как я люблю тебя, если бы ты знал! – пылким признанием вырвалось у Эллы. Адам отключился, в трубке послышались короткие гудки. Элла стояла, прижав ко рту трубку, по щекам струились слёзы. Сердце бешено, неистово билось в рёбра, каждая клеточка Существа исходила слезами, слезами безмерного Счастья. Если бы кому-нибудь пришла идея отобразить на холсте мать, ожидающую встречи с любимым сыном, без сомнения, он написал бы Эллу, весь облик которой, буквально сочившийся Счастьем, являл собой Совершенную Квинтэссенцию Беспредельной Материнской Любви. Из этой какой-то ошалело-счастливой задумчивости Эллу вывело ощущение на себе любящего, нежного взгляда. Вздрогнув, она словно очнулась. Повернувшись, увидела своего возлюбленного, стоявшего в дверях, лаская её страстными и одновременно трепетными глазами. Он тоже был обнажён, как и Элла, неяркий, приглушённый свет осеннего утра, проникавший из отворённой двери, серебристым сиянием омывал прекрасное, по-молодому стройное и гибкое тело. Женщина залюбовалась красотой своего любимого. - Доброе утро! – поздоровался он, ласково улыбаясь, - Ты ранняя пташка! Элла, не выпуская телефона из рук, полная беспредельного, почти детского Восторга, бросилась к нему на шею и страстно поцеловала в губы, получив в ответ столь же страстный поцелуй. - Доброе утро, милый! Он нежно улыбался ей, её неподдельный Восторг умилял и трогал его до глубины души. Двадцать восемь долгих-предолгих лет, двадцать восемь мучительных Вечностей, он ждал вот этого утра, он жил Мечтой о нём, Надеждой на то, что когда-нибудь оно настанет! И вот Мечта сбылась, Надежда исполнилась! Поистине, ради этого стоило испытать и Боль разлуки и страдание от невозможности видеть самое любимое и дорогое на свете лицо, Её лицо, Её дивное, прекраснейшее личико, лучистые глаза, нежную, влюблённую улыбку, которой она дарила только его! Он видел, глаза Эллы зажглись изнутри каким-то особенным, таинственным светом, которого он прежде не видел. Свет этот был мягким, чарующим и полным такой Истинно Беспредельной Любви, что его сердце отчаянно забилось, дыхание перехватило. Элла была так прекрасна, так чувственна и… так соблазнительна, что он ощутил, как безудержное желание вновь захватывает каждую-каждую его клеточку и частичку. - Я хочу познакомить тебя кое с кем, - таинственно, вкрадчиво и нежно проговорила она, прижимаясь к возлюбленному всем телом и любовно глядя в его синие глаза. Тон, которым женщина произнесла «кое с кем» был полон той же Чувственной Прелести и Беспредельной Любви, что и её глаза. Наверное, этот «кто-то» очень и очень много значит для неё, возможно даже больше, чем он сам. Эта мысль пробудила Ревность в его душе. Они были так надолго разлучены, вот, наконец, соединились, чтобы уже не расставаться ни на миг, а у его любимой на уме кто-то ещё, помимо него! Элла почувствовала, как её возлюбленный внутренне напрягся, и улыбнулась про себя. Вот дуралей! Любимый ревнует её к своему же собственному сыну! Хотя его Ревность вполне извиняема. Он же ничего не знает про Адама и наверняка думает, что она, Элла, умудрилась влюбиться в кого-то ещё, заменив любовником своё Чувство к нему. Взяв возлюбленного за руку, Элла сказала: - Пойдём, я хочу тебе Его показать. - Кого? Она улыбалась всё так же непонятно, нежно и загадочно. - Пойдём со мной, всё сам поймёшь, когда увидишь. Заинтригованный, сбитый с толку, он последовал за ней. Элла повела любимого назад в спальню, усадила на кровать. Открыла верхний ящик прикроватной тумбочки со своей стороны, извлекла оттуда несколько фотографий и протянула их мужчине. Её пальцы заметно дрожали, выдавая сильнейшее волнение. Он осторожно, неуверенно и чуть робко взял фотографии. Отложив остальные в сторону, взял в руки одну и посмотрел на неё. Увидел очень молодого парня, почти мальчика, лет двадцати с небольшим. Судя по качеству бумаги и изображения, снимку этому не больше года. Глядя на фотографию, возлюбленный Эллы почувствовал, как всё его Существо охватывает невероятное волнение, столь же сильное, каким было волнение его любимой, когда она протянула ему эти фотографии. Мальчик на снимке был так умопомрачительно красив, что от его немыслимой Красоты на глаза наворачиваются слёзы! Что ж, ничего удивительного, если Эллу угораздило и влюбиться в него! Он бы сам влюбился, будь он женщиной или мужчиной определённой ориентации! Хотя, от такого парня совершенно реально потерять голову даже и тому, у кого ориентация общепринятая! - К… кто это?! – выдохнул он, едва придя в себя от увиденного. Лицо Эллы осветилось нежнейшей, безумно влюблённой улыбкой: - Мой сын. Его огромные глаза распахнулись во всю ширь: - К…кто?! Т… твой сын?! - Да. - Но… Но этот мальчик совсем на тебя не похож! Да и на твоего благоверного тоже! - Он похож на своего отца, только ещё красивее, - теперь Элла с жадным вниманием не сводила глаз с обескураженного лица своего возлюбленного, пытаясь понять по его глазам, догадается ли любимый, на кого похож её Адам? - Он похож… Похож…, - внезапно мужчину осенила догадка. Ну, конечно же, иначе и быть не могло! – Он похож на меня! Теперь Элла вся сияла и искрилась. Он догадался! Догадался! Её любимый всё понял! - Да, Адам – наш с тобой сын. Он родился вскоре после того… После того, как…, - женщина запнулась и умолкла, не в силах говорить дальше. Воспоминание о пережитом отозвалось в сердце мучительной Болью. Её возлюбленный смотрел на неё, утопая в безбрежном океане горячей Любви и нежности к ней. Его сердце рванулось к любимой, успокоить её, утешить, подарить ей Надежду и Веру в то, что их Любовь будет пребывать в них вечно, что их Чувство друг к другу никогда не умрёт, что они всегда-всегда будут вместе! Вскочив с кровати, он торопливо приблизился к Элле, очень нежно и в то же время очень крепко обнял её. - Любимая, не надо, не вспоминай! – взмолился он, целуя её щёку, - Не надо терзаться! Это всё в Прошлом! Разлук больше не будет, обещаю тебе! Никогда! Я так люблю тебя! Я отдам всё на свете, отдам собственную Жизнь только лишь за то, чтобы всегда быть с тобой! Он говорил правдиво и искренне, женщина почувствовала это сердцем. Счастливо, любовно ему улыбнувшись, Элла отыскала его губы и прильнула к ним, буквально тая от того только, что целовала его. Её возлюбленный страстно отвечал ей. Они вместе! Так будет всегда! Всегда! Всегда! Всегда! Истинно, это и называется Жизнью! Адаму не слишком улыбалось возвращение в отчий дом, пусть и ненадолго. Слишком много страданий и мучений пережил он под этой крышей, в этой убогой роскоши внутреннего пространства. Слишком много! Годы, проведённые там, вернее всего можно сравнить с годами заключения в колонии усиленного режима или с многолетним заточением узника в каком-нибудь средневековом замке-крепости, вроде знаменитого замка Иф. Когда ему удалось, наконец-то, вырваться оттуда, обрести долгожданную свободу, не только мыслей и чувств (эту свободу не мог у него отнять никто, даже его отец, хоть и пытался сделать это неоднократно), но и свободу действий, когда он вкусил всю прелесть самостоятельной Жизни, Жизни, не зависящей ни от чьих перепадов настроения или чужого тупого, бескомпромиссного мракобесия, не было ничего удивительного в том, что Адаму совершенно не хотелось возвращения к старым реалиям, о которых он не любил вспоминать и старался сделать всё от него зависящее (и не зависящее), чтобы воспоминания об этих самых реалиях как можно скорее и безболезненнее стёрлись не только из его Жизни, но и из его памяти. Юноша и сейчас бы не пошёл туда, но мама просила о встрече. Отказать матери Адам не мог. Он знал, как она любит его, как тоскует по нему, как велика и неизбывна её печаль от того, что она не может его видеть так часто, как ей того хочется. Что же касается отца… С ним-то уж ему никак не хотелось встречаться, ну, совсем никак! Едва подумав о Вельмирове-старшем, юноша ощутил, как каждая-каждая клеточка его Существа болезненно сжалась, протестуя против этого. Нет, Адам не боялся отца, отнюдь! Он никогда не испытывал страха перед этим человеком (чего тщетно добивался его дражайший папаша, пытавшийся сломить волю и характер своего упрямого, непокорного отпрыска, как это у него получилось с женской половиной семьи), ни в детстве, ни тем более сейчас, когда он вырос и повзрослел настолько, чтобы видеть и понимать всю поднаготную деспотизма своего отца, всю пошлую ограниченную серость его заурядной натуры. Нет, отца парень не боялся. Он просто опасался, что убьёт его, если тот вздумает как-нибудь ещё вмешаться в его Жизнь, причём, сделает это без тени сожаления! Идя по улице по направлению к остановке общественного транспорта неподалёку от кладбища, Адам задумался. Он думал о Марке. Художник будет волноваться, если он задержится и появиться позже оговоренного времени. Марк такой мнительный, он способен увидеть то, чего нет и в помине! Вот возьмёт, и решит, что он, Адам, не хочет возвращаться к нему! С него точно станется! И не докажешь ведь ему потом, что все его опасения – глупое ребячество, не докажешь! А то и приревнует его к кому-нибудь. Да уж, Ревность Марка – это вообще, отдельный разговор! Таких ревнивцев он, Адам, отродясь не видывал! Ну, бывает, что один любящий может слегка приревновать другого к кому-то третьему, не без этого. Ревность, в принципе, не такое уж плохое Чувство, Оно доказывает, что ты небезразличен тому, кто тебя любит. Да, но это относится к нормальной, умеренной Ревности! Но в отношении его любимого такие понятия как «нормальная», «умеренная» Ревность вообще не применимы! Марк никогда ничего не делает наполовину, только на полную мощь! Он и чувствует так же! Его Любовь поистине Безумна, он горы сворачивает ради того, кого любит! Он любит слепо, маниакально, безоговорочно и безоглядно, любит, не задавая вопросов, любит, вопреки всем и всему, включая Здравый Смысл! Хотя это его, Адама, не удивляет нисколько, потому что он сам точно с такой же нереальной, невероятной и всеобъемлющей Силой любит своего художника! Но Ревность Марка, порой, сводит его с ума! Это вообще что-то настолько ненормально-сумасшедшее, что не найдётся слов ни в одном известном (и неизвестном) языке Мира, чтобы описать это Чувство! Художник способен из Ревности даже убить его, а затем и самого себя отправить к праотцам, потому что не в силах прожить без него и минуты! В такие мгновения Адаму хотелось сбежать от него, скрыться куда угодно, хоть на край света, лишь бы только не испытывать на себе всю чудовищность этого Чувства! В такие минуты Адам, сам до Беспамятства любящий Марка, готов был чуть ли не убить его, лишь бы прекратить всё это! Совершенно ясно и понятно, что Сумасшедшая Ревность Марка рождена ещё более Сумасшедшей Любовью к нему, Адаму! Но всё равно, нельзя себя так вести! Этак же и до психушки недалеко! Ну, да ладно, ничего не попишешь. Он уже дал согласие матери на встречу с ней, значит, придётся идти, как не претит ему сама мысль оказаться вновь в этих ненавистных стенах отчего дома! Ради мамы он выдержит! А потом, когда вернётся домой… Когда ощутит на своих губах обжигающую сладость любимых губ своего художника… Когда сольётся с ним в неудержимом порыве Страсти… Когда Любовь будет править бал… О, тогда он почувствует Истинную, Настоящую Жизнь, он будет упиваться Ею до потери сознания и пульса, он вберёт в себя эту Жизнь всю-всю, без остатка! Тогда он сможет жить и дышать! Сладостное, манящее и волнующее предвкушение тёплой, блаженной улыбкой осветило лицо Адама. Послав любимому мысленно страстный, огненный поцелуй, юноша ускорил шаги, чтобы не опоздать на городской автобус, уже показавшийся из-за поворота. Ожидая сына, Элла, вдруг, задумалась о муже. Её это удивило. Странно, с чего бы это ей, вдруг, думать о нём?... Вельмиров умер, его больше нет… Вместе с ним из её Жизни ушла ненависть, ушли недоверие и насилие (в основном, моральное, но, порой, случалось, насилие принимало физическую форму, потому что телесный контакт с Дмитрием никогда не осуществлялся по желанию его жены, а всегда по принуждению), ушли пустота и одиночество, бывшие её неотступными спутниками на протяжении всех тридцати лет их брака. Элла невесело усмехнулась, в этой усмешке была, хоть и презрительная, но всё-таки жалость к Дмитрию. Жил человек, делал деньги, наживал состояние, проворачивал дела, идя по головам ради достижения собственной цели, - а потом, раз, - и нет его, и всё, что он совершил, все его дела и поступки канули в Лету вместе с ним, некому о нём вспомнить, некому продолжить его дело… Получается, вся его Жизнь, – сплошной и бессмысленный пшик, пустой звук, нет, даже не звук, а так, набор букв без формы и содержания, сплошная галиматья… Вельмиров при Жизни был столпом местного общества, внушительной, весьма и весьма весомой его фигурой. А что теперь?... А ничего… Дмитрий умер, с ним умерла и его внушительная весомость… Вчера его бездыханное тело забрали в морг работники ритуального бюро, а сегодня похоронили в безымянной могиле, на которой ни плиты, ни камня, - ничего, что могло бы дать хотя бы отдалённую информацию интересующимся или же просто праздношатающимся, случайно забредшим на кладбище (есть ведь и такие, для них это место полно какого-то своеобразного мрачного очарования) о том, кто там покоится. На полной конфиденциальности настояла сама Элла. Она так сильно ненавидела мужа, что, даже после его смерти, не желала, чтобы хоть что-то в этом Мире напоминало о его существовании, даже и плита на кладбище. Женщина хотела стереть с лица Земли самые следы о нём, память о том, что человек по имени Дмитрий Вельмиров вообще был. В прессу она тоже никаких известий давать не стала, стремясь, чтобы муж исчез и из общественной Жизни. Бизнес - партнёры Дмитрия так же ничего не знали о его кончине, Элла не стала сообщать и им. Она просто взяла, - и удалила мужа, выражаясь языком компьютерщиков, из всех жизненных файлов. Пронзительная трель дверного звонка возвестила о появлении в доме дорогого и такого долгожданного гостя. Элла вся затрепетала, трепетала каждая-каждая её клеточка, что очень хорошо прочувствовал её возлюбленный, державший женщину в своих объятиях. Вот он, её ненаглядный, её цветочек! Уже пришёл, уже здесь! Элла вырвалась из объятий, птицей прилетела к двери и распахнула её настежь. На пороге стояла Адам. На прекрасном лице, – нежнейшая улыбка, адресованная матери. Элла выкрикнула нечто нечленораздельное и абсолютно сумасшедшее, бросилась к сыну и обняла его с такой жаркой, страстной неистовостью, что едва не задушила. Она смеялась и плакала одновременно, доведённая до высшей степени какой-то фантастической, нереальной экзальтации только лишь тем, что видела его! - Любимый мой, любимый-любимый-любимый! – огненные материнские губы осыпали безумными поцелуями обожаемое лицо сына, - Цветик мой ясный, Ангелочек! Ты здесь, здесь, здесь! Со мной, со мной, со мной! Совсем, совсем, совсем! Ты не уйдёшь, теперь не уйдёшь, всегда-всегда-всегда будешь рядом, рядом, рядом! Адам, обнимая мать, чувствовал, как женщина вся дрожит, её буквально колотила лихорадка. Он знал, как сильно, до Беспамятства и Самозабвения, мама любит его, он всегда испытывал на себе всю глубину и страстность этой умопомрачительной, фанатичной Любви, с самого детства так было, так продолжалось и по сей день, и так будет продолжаться до тех пор, пока мать жива, и даже после её ухода в Иной Мир. Эта Любовь и глубоко трогала юношу, самое его сердце, но, в то же время, и немного пугала, ибо эта Любовь была ещё губительнее, чем самое безумное Сумасшествие, потому что эта Любовь и была Сумасшествием. Адам никогда не мог постичь до конца, почему мать так безумно его любит. Каждой женщине свойственно любить своё дитя, так заложено в неё Природой. Но не каждая женщина способна любить вот так, как его мама: жертвенно, страстно, всеобъемлюще, буквально умирая от этого Чувства! - Мама, мамочка, ну, что ты, что ты, успокойся! – нежно ворковал Адам, тонкие гибкие пальцы ласкают и гладят тронутые серебром седины светлые материнские волосы, - Родная моя, хорошая, ну, что ты, в самом деле! Не надо так волноваться! Я же пришёл, я с тобой! Парень опасался, что у матери может начаться нервный припадок, как случается с не в меру чувствительными и эмоциональными натурами. Так и произошло. Лицо Эллы, вдруг, сделалось очень бледным, почти восковым, женщина выпустила сына из своих неистовых объятий, схватилась за сердце, зашедшееся от острейшей боли. В глазах потемнело, она глухо охнула и буквально повисла у Адама на руках, парень успел подхватить её, не дав рухнуть на бетонное крыльцо. С тревогой глядя на мать, юноша понял, что она без сознания. Взяв на руки её лёгкое, невесомое тело, он вошёл в дом, донёс Эллу до большого кожаного дивана в холле и очень-очень осторожно, бережно опустил мать на него. Несколько минут стоял, склонившись над её бледным, неподвижным лицом, в малахитовой лазури синих глаз, – бесконечная грусть. Адам начал сожалеть о том, что пришёл. Если бы он только мог предположить, что мать так отреагирует на его появление, ни за что бы не согласился на эту встречу! Придумал бы что-нибудь, какую угодно причину нашёл бы, только бы не появляться здесь, не доводить её до припадка! Поглощённый тревогой за мать и своими мыслями, Адам не заметил присутствие третьего лица. Возлюбленный Эллы стоял рядом и с жадным любопытством смотрел на собственного сына. На какое-то время это наблюдение настолько забрало всё его внимание, что он даже не мог сосредоточиться на чём-то ином, на Элле, без чувств лежавшей на диване. Мужчина, просмотревший этим утром фотографии сына, представлял себе его облик совершенно ясно. И, как он теперь понимал, глядя на него живого, представлял ошибочно. Да, на снимках перед его взором сын предстал немыслимо прекрасным, похожим на Сон. Но то, каким он видел парня теперь, превосходило всё, что возлюбленный Эллы мог себе вообразить в самых смелых Мечтах и Фантазиях! Это уже было не просто Сном… Это было… Он не знал, что это было, как описать, в какие рамки понимания уложить облик того Адама, какого он сейчас перед собою видел! Этот мальчик был настолько неописумо прекрасен, что мужчина чувствовал, как от сильнейшего волнения при виде сына, у него вот-вот остановиться сердце. Дыхание захватило, голова закружилась. В этой нереальной Красоте было столько Чувственности, столько эротического Соблазна, что возлюбленный Эллы ощутил, как, помимо его собственной воли, в нём начинает просыпаться желание. Мужчина поспешно подавил его в себе. Он едва не возжелал собственного сына! Это же немыслимо! Почувствовав на себе огненный, полный жадного любопытства взгляд, Адам поднял голову и увидел незнакомого мужчину. Тот стоял у изголовья и, не отрываясь, смотрел на него, смотрел так, как смотрят на что-то невероятное, на восьмое Чудо Света. Как всегда, когда его так пристально рассматривали, в душе Адама начало зарождаться раздражение. Ну, чего этот незнакомец пялиться на него, аки жених на свою невесту?! Что он нашёл в нём такого интересного?! И, вообще, кто это и что он делает здесь, в доме родителей? На знакомых и так называемых друзей семьи этот мужчина не похож, он ни разу не встречал его среди гостей, посещавших их жилище время от времени. На деловых партнёров отца тоже. Но, что самое удивительное, лицо его вовсе не казалось Адаму незнакомым. Где-то он уже видел этого мужчину… Определённо, где-то видел… Он бы не смог его забыть, хотя бы потому, что, будучи художником, всегда обращал внимание на необычное, нетипичное и неординарное: людей с необычной внешностью, места с необычной архитектурой, какие-то уголки Природы с непривычным пейзажем. Мужчина, находившийся сейчас перед ним был очень, даже слишком красив, таких, раз увидев, уже не забудешь. Очень высокий, удивительно стройный и статный, сохранивший чуть ли не юношеское сложение, а ведь сам далеко не мальчик, на вид можно дать лет пятьдесят шесть-пятьдесят восемь. Львиная грива серебряных волос, огромные глаза очень необычной синевы с малахитовым отливом, тонкие, совершенные линии черт. Кто же всё-таки этот человек?... И откуда его знает мама?... Почему она ни разу не рассказывала о нём ему, Адаму?... Ну, ладно, отец мог и не подозревать о наличии у неё таких знакомых, мама, хоть и панически боялась его, но всё-таки могла иметь от него какие-то свои секреты и тайны, которые не под силу было выведать даже ему. Но он, Адам… Мать всегда доверяла ему, делилась с сыном своими чувствами, мыслями и переживаниями… И почему-то ничего не рассказала ему об этом мужчине… Хотя… Может, они знакомы совсем недавно?... Возможно, этот красивый незнакомец даже и любовник его матери… А почему бы и нет?... Мама всецело достойна Любви, она такая чудесная, солнечная женщина! О какой Любви или вообще о чём-то подобном может идти речь, когда всю Жизнь, бок о бок, живёшь с таким цербером, как его бесценный папаша?! Так что, не будет ничего удивительного в том, если мама даже и любит этого человека… А в том, что этот мужчина любит его мать, Адам не сомневался ни секунды. Он знал, что его маму просто нельзя не любить! - Здравствуйте, - немного сухо поздоровался Адам. «Какой чарующий, глубокий, музыкальный у него голос!» - в восхищении думал возлюбленный Эллы. - Здравствуй. Ты, наверное, Адам? Элла… то есть… твоя… твоя мама… рассказывала мне о тебе, - почему-то запинаясь проговорил незнакомец. Адам улыбнулся. Его улыбка была такой солнечной, тёплой и нежной, мужчина невольно залюбовался ею. - Мама любит рассказывать обо мне всякие сказки, - в голосе парня слышалось смущение. Ему не очень нравилось, что его мать кому-то постороннему рассказывает о нём. Вот и весь разговор. Адам понятия не имел, о чём можно говорить с этим незнакомцем, а возлюбленный Эллы ощущал странную, почти застенчивую робость в его присутствии. Но вместе с этой робостью в его душе зарождалось и другое Чувство, зарождалось исподволь, постепенно, но неотвратимо, как сама Неизбежность. Чувство это было Любовью. Да, Любовью к нему, его сыну, его родному, единственному сыну, живому и настоящему Воплощению его самого на этой Земле, только более совершенному и прекрасному! Мужчина ощущал, как это Чувство, клеточку за клеточкой, охватывает всё Его Существо. Удивительно, как, порой складывается Жизнь! Двадцать восемь лет он влачил жалкое серое существование, существование без Радости и Смысла, просто тупо плыл по течению, ни на чём не задерживаясь взглядом, ни к чему не стремясь, ничего не желая. Двадцать восемь лет в его душе была страшная пустота, чёрная в своей безысходности, пустота, временами пульсировавшая тягучей мучительной Болью, когда мысли о любимой непрошенными гостями врывались в его разум (но всегда жили в его сердце, хоть он и упрямо, упорно пытался заглушить их в себе, заставить самого себя перестать думать о Ней). Он оставил любимую не по собственной воле… По принуждению жуткого, тупого в своём дремучем мракобесии монстра, именовавшегося её мужем… Он сдался тогда, сдался без борьбы, сочтя, что так будет лучше, безопаснее для Неё… Он очень любил Эллу, но не мог дать ей ничего из того, чем владел её благоверный: ни гигантского состояния, ни роскошной упорядоченности Жизни, ни влиятельных знакомств… О нет, этого он дать Ей не мог… И только теперь, по прошествии стольких лет, он, вдруг, неожиданно для себя, понял одну простую, но непреложную Истину: Элле и не нужно было ничего из того, что она могла получить от своего мужа! Единственное, что ей было необходимо в этой Жизни, так же необходимо, как воздух, которым она дышала, - это Любовь, его Любовь! Осознав это, он почувствовал, что должен вернуться, что он просто обязан вернуться к ней, к единственной женщине на свете, которую он любил по-настоящему за всю свою Жизнь! Он всегда любил Эллу, лишь одну её, он продолжал любить её все эти мучительные годы разлуки, когда даже не имел возможности просто увидеть её, услышать её голос, просто узнать, как ей живётся и всё ли у неё хорошо! Он любил её и сейчас, много, неизмеримо сильнее, чем раньше, в то далёкое теперь уже время, когда они с нею встретились. Он понимал и знал это! Как понимал и знал то, что его любимая любит его так же сильно! Глядя на Адама, вновь склонившегося над бледным материнским лицом и ласково, любовно гладившего её волосы, мужчина внезапно понял ещё кое-что и это, новое, понимание, вместе с безмерной, какой-то всеобъемлющей, Радостью, одновременно всколыхнуло в его душе и Ревность. Да, он ревновал свою любимую женщину к собственному же сыну, ревновал и ничего не мог с этим поделать! Он понимал, что между ними обоими, Эллой и их сыном, очень и очень давно, с самого зачатия, зародилась невероятно прочная внутренняя связь, связь на уровне Ауры. Эту связь не в силах ни разрушить, ни хотя бы ослабить, ничто и никто ни в одном из всех Миров Вселенной. Адам так же безмерно любит свою мать, как любит его она, с той лишь разницей, что его Любовь более скупа в проявлении себя, чем её Любовь. Парень не станет кидаться Элле на шею, едва лишь завидев её, не будет трепетно целовать каждый волосок на её голове, не сойдёт с ума от разлуки с ней, даже самой короткой. Нет, ничего этого не будет! Но Адам любит свою маму так же всепоглощающе и всеобъемлюще, просто он выражает это по-другому. Его Любовь сквозит во взгляде прекраснейших синих глаз, когда он смотрит на Эллу, в его голосе, когда он говорил о ней, в том, как он обнимал её при встрече, в том, с какой заботливой нежностью он занёс бесчувственную Эллу в дом и уложил на диван, наконец, в том, с какой трепетной, нежнейшей любовной ласковостью гладит сейчас Адам её волосы. Мужчина ощутил глубочайшую благодарность и признательность по отношению к своему сыну. Он был ему признателен за то, что, благодаря этому юноше, Жизнь Эллы все эти двадцать восемь лет не была такой одинокой и унылой, как его Жизнь, у неё была Отдушина, её огонёк, светлый и тёплый, согревавший её замерзающую душу и освещавший её Путь в ледяной стуже, более холодной и сумрачной, чем январская ночь! Обморок Эллы был недолгим, она начала приходить в себя, выплывать из тягучей темноты, в которую ненадолго погрузилось её сознание, не выдержавшее столь Необычайного Счастья, какое она испытала при встрече с сыном. Открыв глаза, женщина увидела близко-близко лицо сына, такое бесконечно любимое, такое невыразимо прекрасное, огромные глаза смотрят с такой нежной Любовью, она окунулась в эту Любовь, вобрала Её в каждую-каждую свою клеточку и частичку! - Цветик! – протянула руку и нежно, трепетно коснулась ослабевшими пальцами его лица. - Ну, как ты, мамочка? – в любимом голосе сына столько заботы! Элла тихо улыбнулась: - Ничего… Пройдёт… - Может, вызвать врача? Она отрицательно покачала головой: - Нет, не нужно… Сама справлюсь… - Может, принести воды? Хочешь ещё чего-нибудь? Элла снова покачала головой: - Нет, цветик, спасибо… Ничего не нужно… Просто побудь рядом..., - мать взяла сына за руку и слегка потянула её вниз, на себя, прося его сесть на диван, поближе к ней. Адам повиновался. Опустившись рядом с изголовьем, юноша взял в свою горячую ладонь прохладные материнские пальцы и прижал их к губам, потом стал нежно перебирать, глядя в её лицо взглядом, полным горячей Любви. Адам очень любил маму, он всегда её любил, просто теперь он лучше и вернее, чем когда-либо прежде, понимал это. - Вы уже познакомились? – чуть заметно волнуясь, спросила Элла сына. Адам кивнул. - Да. Коротко. - Адамушка…, - мать ненадолго замялась, словно подбирала слова, не зная, как лучше преподнести новости сыну, - Видишь ли… Я должна тебе кое-что рассказать… Кое в чём признаться… Взгляд синих глаз стал внимательным и немного настороженным. - Что… что случилось?... Ты говоришь загадками… Она вздохнула, собираясь с духом, затем продолжила: - Твой… твой отец… Он… он умер… Вчера… Теперь уже громадные глаза распахнулись во всю ширь: - Ч… что?! У… умер?! О… отец?! - Да. Я обнаружила его вчера днём, когда зашла в его кабинет, собираясь поговорить. Он лежал у стола. Я… я не знаю точное время, когда наступила смерть, твой отец уже был мёртв, когда я его обнаружила, - Элла произносила это со спокойным, равнодушным видом, просто констатируя факт, так сообщают подобные новости дикторы на телевидении: ровными голосами, без эмоций, чётко и профессионально. Адам повернулся к матери боком, устремив взгляд в пространство. Он был ошарашен и сбит с толку. Мама говорит, что отец умер. Это очень странно, потому что его папаша отличался при Жизни завидным здоровьем, даже не взирая на крайний деспотизм его натуры. Он никогда ничем не болел, даже простудой. Он был здоров, как олимпийский чемпион! И, вдруг, умер… Элла нежно глядела на сына и молчала. Она видела, Адам растерян услышанной новостью и пытается освоиться с ней, потому не стала мешать ему. Через несколько минут парень вновь повернулся к матери лицом и спросил: - А почему я ничего не знал об этом? – в голосе – ни обвинения, ни осуждения, вопрос прозвучал спокойно и даже как-то равнодушно, словно юноша спрашивал о малознакомом ему человеке. В сущности, их отношения с Вельмировым и были таковыми. Это были отношения чужих, сторонних людей, а не членов одной семьи. - Потому что я не хотела сообщать о его кончине никому, особенно тебе, зная, как отец обращался с тобой при Жизни, - женщина невесело, немного презрительно, усмехнулась, - Да и кому, в сущности, интересна его смерть? Вельмиров был – Вельмирова нет. Вот и всё. Синие глаза Адама с бесконечным нежным сочувствием смотрели в глаза матери. - Ты… ты так сильно ненавидишь его? – спросил он тихо. Элла кивнула. - Да. Ненавижу! Этот человек отравил Жизнь не только мне, но и тому, кого я люблю больше Жизни, - тебе! «О сестрёнке ни слова! – с горечью и Болью подумал парень, слушая признание матери, - Ох, мама, мама, ну, почему ты такая?! Почему для тебя во всём Мире существую только я?!». - А где его похоронили? – спросил парень, немного переводя разговор в другое русло. - Тебе не стоит этого знать, - тон матери был непреклонным, - Я не хочу, чтобы кто бы то ни было знал о месте его захоронения. Мой муж не стоит даже малейшего воспоминания о нём. Он породил то, что и пожал в конечном итоге, - женщина просяще улыбнулась, - Давай не будем больше говорить о нём, ладно? Лучше расскажи мне, как ты жил всё это время, пока мы не виделись? Адам улыбнулся ответно: - А что рассказывать? Всё, как всегда, ничего нового. Пальцами свободной руки Элла ласково, с нежной сердитостью потрепала сына за ухо. - Как это, нечего рассказывать?! Меня интересует всё, абсолютно все: с кем ты встречаешься, с какими людьми общаешься, что тебе снится, что ты ел на завтрак, - да всё, что угодно! Адам вздохнул про себя. Он понимал это жадное материнское любопытство касающееся всего, что к нему относилось. Но он не знал, о чём ей рассказать. Не о Марке же, хоть его любимый и составляет всю его Жизнь! - Я пустился в одиночное плавание, если можно так выразиться. Решил зарабатывать на Жизнь, находя себе заказчиков самостоятельно. Помнишь, я говорил тебе, у меня есть Друг, отличный художник, мы с ним вместе разрисовывали стены у твоей коллеги… Кажется, её звали Карина… Ну вот, мы с ним скооперировались, вместе находим и получаем заказы, вместе работаем, а прибыль делим пополам. Получается работать нескучно и быстро… А встречаться… Нет, я ни с кем не встречаюсь…, - говоря это, Адам старался, чтобы его голос звучал ровно и спокойно, чтобы в интонации, словах, которыми он говорил о Марке, ни в коем случае не присутствовали страстные, нежные ноты, могущие выдать его истинное отношение к художнику. Он рассказывал о нём просто как о Друге, а не как о безмерно любимом и единственном. Ни к чему маме знать об этом, не стоит лишний раз подвергать её хрупкое сердечко чрезмерному волнению! Достаточно того, что его папаша знал о том, кем являются они с Марком друг для друга! - Не встречаешься?... Жаль… - Ну, почему же?... У меня есть работа, которая мне нравится, у меня есть хороший Друг, с которым мы замечательно проводим вместе время, наконец, у меня есть мои рисунки, мои книги… Да мало ли что можно найти для того, чтобы заполнить свободные минуты! - А Любовь?... Неужели тебе не хочется, чтобы кто-то любил тебя, любил по-настоящему? Адам смутился этим вопросом матери, но поспешил опустить глаза, чтобы те его не выдали. - Любовь…, - раздумчиво проговорил он больше для себя, чем отвечая на материнский вопрос, - Не знаю, может и хочется, никогда не задумывался над этим… Возможно, когда я встречу ту, единственную, которая сможет полюбить меня, зная, что я такое на самом деле, я смогу вполне довериться ей, довериться настолько, что отдать ей всего себя полностью…, - Адам произносил слова так, словно прислушивался к их интонации, пытался уловить малейшие её нюансы. Они говорили о Любви, о том, что составляет его Жизнь, что занимает его мысли, о том, что всецело владеет всей его Сущностью, абсолютно всей! Сложно говорить об этом Чувстве отвлечённо, как о чём-то обыденном и обычном, ещё сложнее создавать видимость того, что Любовь для тебя – всего лишь именно то, о чём ты говоришь… Видимость вообще воссоздать невероятно трудно, особенно, если рассчитываешь, что зрители этой самой видимости тебе поверят… Тяжело говорить все эти банальности о Любви, говорить, слушать самого себя и понимать, что ты несёшь несусветную чушь, потому что целиком и полностью охвачен этим Чувством, потому что буквально всё в тебе полыхает и пышет Любовью, всё-всё живёт и дышит Ею и тем, кто пробудил в тебе этот невероятный, всесокрушающий Ураган! Воцарилось молчание. Адам, казалось, погрузился в собственные размышления о чём-то, понятном лишь ему одному, у него даже выражение глаз изменилось, взгляд стал ещё нежнее, чувственнее, они зажглись каким-то внутренним, фосфорическим огнём, мерцая таинственным, серебристо-лунным светом, подобно двум бесценным малахитовым сапфирам под лампой гранильщика. Адам и в самом деле задумался. Его мысли витали и кружились неотступно вокруг и рядом с Марком. Он тосковал по нему. Невзирая на то, что они расстались каких-то пару-тройку часов назад, и вечером вновь встретятся, он безумно скучал по нему. Парню отчаянно не хватало любимого! Адаму требовалось постоянное присутствие художника рядом с собой, он не мог без него обходиться, как не мог обойтись без воздуха, даже нет, эта необходимость была ещё сильнее! Его неудержимо тянуло встать сейчас и уйти, убежать, унестись прочь, к своему возлюбленному, юноша едва мог сдерживать свой сумасшедший порыв это сделать. Эта нереальная, фантастическая тяга к Марку, как духовная, так и физическая, намертво въелась в каждую-каждую клеточку Адама, стала каждой-каждой его молекулой и частичкой. Парень любил художника, любил свыше всего мыслимого и немыслимого, больше всего, что только можно и нельзя вообразить! Единственное, что пока ещё удерживало Адама на месте, - это Любовь к матери и понимание того, что значит для неё его приход! Но скоро даже это перестанет быть останавливающим фактором, юноша чувствовал совершенно ясно… - Цветик, я… я должна… должна тебе признаться кое в чём…, - проговорила Элла, медленно, растягивая слова, будто в нерешительности, говорить сыну о том, о чём собиралась, или нет. Женщине нелегко было пойти на этот шаг, она не знала, какой будет реакция Адама на то, что он услышит, что он подумает о ней, своей матери? Больше всего на свете Элла страшилась, что сын не сможет ни понять, ни тем более, простить её, ведь она всю его Жизнь скрывала от него правду, она обрекла его на муки существования под одною крышей с таким деспотом, как Вельмиров, заставила считать Дмитрия его отцом. Но сказать было необходимо, она больше не могла держать это в себе! Если Адам поймёт её, если сможет простить, - тогда Жизнь её, её Счастье станут Воистину Полными! Если нет… Если Адам не поймёт, не сможет понять и принять своего настоящего отца… Что ж, тогда… Тогда ей придётся расстаться со своим возлюбленным, на этот раз, расстаться навсегда… Она уже давно так решила для себя, ещё в самый первый момент, как он появился в дверях её дома… Она очень любит его, очень, но… Адама она любит много, неизмеримо сильнее! Если возлюбленный покинет её снова, ей будет больно, но она сумеет взять себя в руки, сумеет пережить это мучительное расставание… Но вот потерю сына ей не пережить! - Почему ты замолчала, мама? – голос Адама тихий и ласковый, тонкие пальцы нежно ласкают материнскую щёку, огромные глаза смотрят с бесконечной Любовью, - Что ты хочешь мне сказать? Элла смотрела в родные, беспредельно любимые глаза сына, и чувствовала, как в ней чётко и прочно укрепляется уверенность. Он поймёт! Адам всё-всё поймёт и не осудит её! И от этого стало легче. - Адамушка, - начала Элла уже более твёрдым тоном, - Дело… дело в том, что Дмитрий Вельмиров, - не твой настоящий отец… Он тебя усыновил... Давно, почти сразу после твоего рождения… Рука, ласкавшая материнское лицо, остановилась, зрачки разом потемневших глаз расширились до невозможности, Адам очень сильно побледнел, матовая смуглая кожа его приобрела алебастровый оттенок. Несколько минут он просто молча смотрел в глаза Эллы, не в силах произнести ни слова, пытаясь охватить умом то, что она ему сказала только что. Значит, вот почему его отец (или тот, кто считался таковым) так сильно ненавидел его и старался всячески унизить, превратить его Жизнь в доме в настоящий кошмар! Теперь он всё понял! Наконец-то ему открылось то, чего он доискивался столько лет и никак не мог это найти! Дмитрий Вельмиров знал, что он, Адам, - не его, он ему не родной сын! Он это знал! Конечно, для любого мужчины, а уж тем более, имеющего такой норов, каким обладал его папаша, сама мысль о том, что первенец в его семье зачат не им, поистине невыносима! Постепенно ещё одна догадка осенила Адама. Он осознал ещё кое-что, что разом поставило все точки над «i», ответило на вопрос, много лет не дававший парню покоя. Он неожиданно понял, почему этот мужчина, встреченный им в доме матери, тот самый мужчина, который стоит сейчас у изголовья и с какой-то тревожной жадностью смотрит на них, в особенности, на него, кажется ему таким знакомым! Его отражение он видел каждый раз в зеркале, когда изредка смотрелся в него. Он похож на этого мужчину как две капли воды! - Он мой отец, верно? – юноша кивнул головой в сторону мужчины у изголовья. Элла кивнула. Он смотрела на сына полным мольбы взглядом, умоляя глазами простить её и не осуждать. Адам на несколько минут умолк снова, словно решая для себя что-то важное. Потом встал на ноги, но руки матери из своей не выпустил. Подняв взгляд на возлюбленного Эллы, некоторое время безмолвно, немного оценивающе, смотрел на него. - Я рад, что ты мне всё рассказала, мама, - проговорил юноша, наконец, опуская глаза и глядя матери в лицо, - Только сделать это было нужно давно, ещё в детстве. Тогда бы я не мучился, пытаясь ответить самому себе на вопрос: почему твой муж так сильно меня ненавидит? Теперь мне вполне ясна причина этой ненависти. Не могу сказать, что я согласен с ним, это не так. Ненависть – очень плохой спутник в Жизни, она сеет распри и раздоры между людьми, которых сама Природа создала для Любви. Нет, я не согласен с ним, но я его понимаю. Как понимаю и тебя. Не получив Любви в браке с мужчиной, которому сам Закон Жизни повелевает беречь и любить тебя, ты вполне естественно стремилась обрести Её где-то в ином месте. Я рад, что ты смогла встретить свою Любовь, пусть и не в семейной бытности. Ты всецело заслуживаешь Любви, мамочка! – он ненадолго прервался, перевёл дух, - Что же касается мужчины, который сейчас с тобой рядом… Возможно, когда-нибудь, потом, я смогу назвать его своим отцом, смогу признать в нём отца… Когда-нибудь… Потом… Но не сейчас… Мне нелегко освоиться с мыслью, что человек, которого я знал всю Жизнь, которого считал своим отцом, своим настоящим отцом, таковым не является… Неважно, какими были наши с ним отношения при его Жизни… Факт остаётся фактом… Но всё же, я хочу, что бы ты, вы оба, знали: я всегда рад видеть вас, всегда! Адам умолк, не произнеся больше ничего. Но Элле и этого было достаточно! Адам не осудил её и понял! Он принял её возлюбленного, пусть пока что это и скрыто где-то в глубине его души! Со временем они смогут общаться уже как отец и сын, а не только как два едва знакомых мужчины: молодой мальчик и зрелый, убелённый сединами, великолепный муж! Адам чувствовал, что Тоска по Марку стала совсем невыносимой! Он больше не мог задерживаться здесь. Если он немедленно, сию минуту, не увидит своего ненаглядного, если не почувствует на своих губах жгучую сладость его испепеляющих поцелуев, если не сможет просто быть с ним, он отправиться прямиком в психушку, он не выдержит! - Мамочка, мне нужно идти, меня ждут, - сказал он ласковым, извиняющимся тоном. Элла грустно вздохнула и с мольбой уцепилась за его руку. - Тебе обязательно прямо сейчас идти куда-то? Ты ведь только что пришёл! Побудь со мной немножко, ну, еще чуть-чуть, прошу тебя! Мы так редко видимся! Я так скучаю по тебе! Всегда! – в голосе матери – бесконечная Тоска, в ясных глазах – слёзы. У Адама сжалось сердце. Но иначе он поступить не мог… Промедление убьёт его и Марка, потому что для них невыносимо тяжело, совершенно невозможно, находиться вдали друг от друга, даже и недолгое время! - Мамочка, милая, хорошая моя, я тебя очень-очень люблю, и всегда буду любить! – с горячей страстной нежностью, рвущейся из самых глубин его сердца, Адам целовал лицо Эллы, - Но мне, правда, пора! – он с трудом оторвал судорожно вцепившиеся в него материнские пальцы, повернулся и стремительно направился к выходу. У дверей остановился и, обернувшись, сказал, адресуясь к возлюбленному своей матери: - Берегите её! Элла, рыдая, смотрела на дверь, за которой скрылся Адам. Он ушёл, ушёл! Её ненаглядный, обожаемый мальчик снова покинул её! Её возлюбленный, мягко опустившись на диван, на то место, где только что сидел их сын, взял руки любимой в свои ладони и, поднеся к губам, трепетно поцеловал. - Ну же, родная моя, успокойся! Не надо так расстраиваться! Наш сын – взрослый парень, у него может и должна быть своя собственная Жизнь, Жизнь вне нас, родителей. Элла кивнула головой. - Я знаю это, - проговорила она, мучительно всхлипывая, - Я понимаю… Но я так сильно люблю его, так сильно! Он немного помолчал, потом спросил, глядя ей в глаза, голос напряжённый, ожидающий, словно от её ответа зависела его Жизнь: - Больше, чем меня? Элла поняла, почему он спросил об этом. Она могла бы солгать, зная, что он поверит. Могла, но не хотела. В её Жизни и так было уже достаточно лжи и притворства, она устала от этого! Будь что будет, но она скажет ему правду, какой бы ни была его реакция на неё! - Да, больше! Она ожидала ревнивой сцены, но в ответ получила тёплую любящую улыбку: - Это правильно! – сказал её возлюбленный. Марк сходил с ума. Он сходил с ума уже целый день, с тех пор, как его возлюбленный ушёл из дому этим утром. Утром… Художник бросил нетерпеливый взгляд на настенные часы. Восемь часов вечера. Уже! ( В том-то и вопрос, «уже восемь?» или «только восемь»?... Для него, наверное, и то и другое вместе…). Марк ждал Адама, он ждал его возвращения с тем жадным, каким-то звериным нетерпением, с каким верный и преданный пёс ожидает прихода своего любимого хозяина, он знает, что тот вот-вот должен появиться из-за поворота, и всё время бегает туда-сюда, мечется к горизонту и обратно, внимательные, умные глаза с тревогой всматриваются в туманную даль в немой, умоляющей Надежде: может, хозяин уже идёт, уже здесь?!). Художник так и не нашёл себе дело на день, он вообще был не в состоянии делать хоть что-то. Были три-четыре попытки занять себя хотя бы рисованием, неважно чего, даже и ерунды на постном масле, так, малеваньем одним, лишь бы грызущая душу Тоска по любимому и единственному не так сильно мучила и снедала всё Существо. Но, едва взявшись за карандаш, Марк чуть ли не с отвращением отбрасывал его в сторону, так и не сделав на листе бумаги ни единой линии. В конечном итоге, мужчина перестал изводить себя напрасными попытками заняться чем-то и просто отдался ожиданию Адама. Ожидание это затянулось, с каждой минутой оно становилось для художника всё тягостнее, пока не сделалось совершенно невыносимым. «Когда же ты вернёшься?! Когда?!» - мысленно допытывался он у любимого снова и снова. Адам молчал в ответ. Он молчал! Это сводило с ума ещё сильнее! Нет, на этот раз Марка не мучила Ревность, он знал, что Адам действительно отправился на встречу со своей матерью, он сердцем чувствовал, что это так, что его милый сейчас у неё, а не на тайной встрече с кем-то другим! Мужчина это знал, потому что знал, как сильна Любовь Адама к нему! А молчит его любимый просто потому, что по каким-то причинам не может ответить ему. Молчит, но слышит его! Марк, изведясь окончательно, вышел из комнаты в коридор. Он решил дождаться возвращения Адама здесь. Художнику казалось, так время полетит быстрее и ускорит столь долгожданную встречу. Марк опустился на пол у стены, напротив входа, и устремил алчный, горящий нетерпением взгляд на дверь, точно таким образом надеялся ускорить приход юноши. В коридоре было темно, сидеть на полу холодно и неуютно, но художник всё равно продолжал сидеть и смотреть на дверь. И ждать, ждать, ждать! Марку показалось, прошёл не одна, а сотни миллиардов Вечностей. Как медленно тянулось время! Говорят, что время летит… Для него оно ползло со скоростью одряхлевшей от старости черепахи! Марку начало представляться, что это мучительнейшее ожидание никогда не закончится, что оно протянется до конца его дней, так и не завершившись встречей, которую художник жаждал до Безумия! Но вот, наконец, ручка двери едва заметно шевельнулась от лёгкого нажатия (но всё же мужчина уловил этот звук, потому что стремился его уловить!), раздался слабый скрип, дверь открылась, и в квартиру вошёл Адам, даже не вошёл, а впорхнул, как-то втёк, бесшумно и легко, словно был создан не из плоти и крови, а из воздуха, звёзд и невесомого дыхания игривого утреннего ветерка, озорно шевелящего на заре занавески открытого окна в спальне. Едва увидев его, Марк стремительно вскочил на ноги. На несколько мгновений замер, сердце колотилось так бешено, что едва не разрывалось на части, дыхание перехватило. Он пришёл, пришёл, пришёл! Наконец-то! Любимый, единственный, желанный! Адам, зайдя со света, не увидел Марка в прихожей, но почувствовал его присутствие сразу же, едва появившись дома. Уловил сильнейшее волнение, исходившее от любимого, всё Существо Марка буквально излучало его волнами, эти волны накрыли разрушительным цунами Адама с головой. Марк весь полыхал этим волнением, смешанным с безумной Любовью и неуёмной Страстью к своему возлюбленному. Парень чувствовал, что то, что сейчас последует, не удастся ни предотвратить, ни остановить. Он чувствовал, что Марк не владеет собой, удержать его в каких бы то ни было рамках не получится. Но Адам чувствовал и то, что совершенно не желает останавливать своего художника, напротив, он сам не меньше Марка жаждет и стремится к тому, что должно произойти через минуту! Первоначальный ступор отпустил художника так же внезапно, как и накатил на него, сменившись полным Безумием, Страстью и безудержным, каким-то диким, первобытным хаосом, который породили эти два мощнейших Чувства вместе взятые. Марк рванулся к любимому, сжал его в неистово-огненных объятиях, не давая опомниться, потащил в спальню, на свет, сгорая от желания видеть его, каждую-каждую его любимую клеточку и частичку. Прижав к стене, отыскал его губы и с необоримой алчностью впился в них пламенным, одурелым поцелуем. Всё Существо мужчины безжалостно трепал неистовый, страстный Ураган, он совсем перестал соображать что-либо, им двигали только два Чувства: Любовь и Страсть. Разум умолк, его голоса Марк не слышал вовсе, он просто не в состоянии был услышать его, даже вздумай разум заговорить сейчас! Художник видел, слышал, чувствовал только Адама, понимал только то, что любит его до помрачения ума и до такого же помрачения собственного рассудка жаждет обладать им, обладать немедленно! - Люблю, люблю, люблю! – повторяли и повторяли обезумевшие губы Марка сумасшедшее признание его сердца, когда художник ненадолго прекращал целоваться с возлюбленным, отрывался от его губ, чтобы глотнуть воздуха, - Люблю тебя! – после чего поцелуй, ещё более алчный и неистовый, вновь касался губ Адама. Руки Марка, такие же нетерпеливо-страстные, как его губы, буквально срывали с любимого одежду, художник весь горел от неудержимого желания почувствовать под своими жадными пальцами и ладонями восхитительную бархатистость его соблазнительного, безмерно желанного тела, горячую гладкость его кожи. Оторвавшись от любимых губ, Марк упал на колени, пальцы потянулись к поясу брюк Адама. Торопливо, лихорадочно, дрожа от неимоверной, неуёмной Страсти, которая возрастала с каждой секундой, мужчина стянул их. Крепко обхватив бёдра Адама, не давая ему ни вырваться, ни пошевелиться, он с жадностью стал ласкать его губами. Адам сходил с ума. Эти невероятные, сумасшедшие ласки, которые обрушил на него возлюбленный, его немыслимая, почти животная Страсть, Страсть, смешанная с ещё более дикой и безумной Любовью к нему, рождала во всём его Существе, в абсолютно каждой его молекуле, нечто настолько фантастическое и нереальное, чему невозможно отыскать названия ни в одном языке Мира! Это была не просто Страсть, ещё более дикая, неистовая и всеобъемлющая, чем Страсть Марка к нему, не просто Любовь, ещё более безумная и сумасшедшая, чем та, что испытывал к нему художник! Это было… Адам не знал, что это было, как назвать Чувство, владевшее им, захватившее его целиком и полностью! Юноша не знал этого, но и не стремился узнать, дать самому себе какое-то определение этого Чувства, как-то наименовать Его. Он просто так чувствовал – и всё! Возбуждение Марка возросло многократно с каждым прикосновением к телу Адама, с каждым поцелуем, каждой лаской. Художник заводился всё сильнее и сильнее уже от того только, что держал его в своих объятиях, целовал его любимые пухленькие губки, чувствовал в ответ ещё более страстный, неистовый и жадный поцелуй, от того, что касался его, ощущал неповторимый горьковатый аромат сосновой хвои, серебристым облаком обволакивающий и дурманивший его. Мужчина обезумел, он спятил окончательно и бесповоротно только от того, что его возлюбленный вновь был с ним, здесь, рядом! Как он ждал этого! Как ждал! Ожидание сводило его с ума, но оно того стоило! Стоило промучиться эти невыносимые несколько часов, чтобы обрести то, к чему он так страстно и неудержимо стремился, стремился всеми фибрами себя! Они долго-долго наслаждались друг другом. Их Песнь постоянно меняла мотив своего напева. Иногда Она, словно тайфун, буквально врывалась в их Существа, заживо сжигая обоих в своём неугасимом, неистовом пламени. А иной раз в Её таинственный, мистический напев вплетались ноты невероятной, чувственной нежности, эта нежность медвяной росой ласкала и убаюкивала разгорячённые тела. А потом – снова Взрыв, Хаос, Безумие! Так продолжалось и продолжалось бесконечно. Оба стремились и жаждали отдать друг другу возможно больше. Адама снедало безмерное желание как-то вознаградить любимого за своё долгое отсутствие (он знал, насколько мучительными окажутся для его Марка эти несколько часов, что его, Адама, не было с ним, парень чувствовал, как сильно страдал художник, переживая их! Возможно, для кого-то другого эти несколько часов были бы сущим пустяком, так, невзрачной штуковиной, не стоящей даже упоминания о ней… Для кого-то другого… Но не для Марка! Не для него! Потому что для его любимого эти несколько часов превратились в несколько миллиардов тысячелетий! Не стоило даже спрашивать Марка о том, что он пережил за это время, всё и так сразу становилось понятным, стоило лишь Адаму окунуться в безмерную, абсолютно безумную любовную страстность, с какой художник ласкал и целовал его! Юноша ощутил это ещё раньше, едва покинул их дом сегодня утром. Он сердцем чувствовал страдания любимого, он слышал его вопрос, с одуряющей бесконечностью звучавший в его мыслях весь день!), а Марк, буквально утопив возлюбленного в собственной Любви и Страсти к нему, хотел отдать ему ещё больше, столько, чтобы его Существо не могло уже это вместить! Они так и не смогли уснуть в эту ночь, слишком влюблённые друг в друга, слишком возбуждённые и взбудораженные, чтобы спать. Оба, обнявшись, лежали на кровати, голова Адама уютно покоилась на подушке рядом с головой возлюбленного, тонкие гибкие руки нежно-нежно гладят его руки. Глазами, полными безграничной Любви, юноша ласкает любимое лицо. - Я люблю тебя, - Марк слышит признание, полное страстной нежности, - Я так тебя люблю! Любимый мой, единственная моя звёздочка! Невообразимое Счастье жгучей волной затопило каждую-каждую клеточку и частичку его Существа, когда художник слышал эти заветные, такие простые, но такие важные, жизненно необходимые слова! «И я тебя люблю, Ангел мой синеглазый! Я люблю тебя очень-очень-очень!», - жарко бьётся в его сердце, но уста не в силах произнести ни слова. Художник нежно улыбается возлюбленному. Синие глаза юноши лунно мерцают в полумраке (Марк притушил свет ночника у кровати, он лил неяркое сияние со стены), шёлк длинных ресниц мягко касается щеки художника. - Я хочу показать тебе ночь, - произносит Адам, загадочно улыбаясь, - Такой ночи ты ещё не видел, - повернувшись на другой бок, юноша быстро и легко поднялся с ложа. Обернувшись к возлюбленному, протянул ему руку, - Пойдём со мной! Заинтригованный, Марк повиновался. Одевшись, они вышли из квартиры, нырнув в сумрак плохо освещённой лестничной клетки. - Выход на крышу открыт? – тихо спросил Адам. - Не знаю, наверное. - Ладно, сейчас проверим. Они, осторожно ступая, поднялись по ступеням на пятый этаж, затем вверх, по чердачной лестнице, прошли к выходу на крышу. Адам слегка дёрнул ручку двери. Она поддалась. Выход оказался открыт. Вышли на крышу. У Марка дух захватило от восторга, когда он увидел, словно на ладони, спящую громаду тёмного города, раскинувшегося перед ним. Отсюда, с высоты пятого этажа, он был подобен гигантской птице с распростёртыми в полёте крыльями, тускло освещённый туманными огнями осенней ночи. - Какая дивная красота! – вырвалось у художника, - Как жаль, что я раньше всего этого не видел! Адам уловил в голосе возлюбленного ноты сожаления. Нежно ему улыбнувшись, юноша обнял его, прижался всем телом и ласково поцеловал любимые губы. - Не стоит сожалеть об этом, милый, - мягкий, негромкий его голос восхитительнейшей музыкой ласкал слух Марка, - Раньше ты и не мог всего этого видеть. Эта ночь существует только для нас, остальным, тем, кто обитает там, внизу, она не видима. Это – наш с тобой Мир, только наш, и больше ничей в целом свете! Да, это – только их ночь, их Мир! Истинно, это так! Адам ненадолго выпустил любимого из объятий, лёг на спину, прямо на холодный рубероид крыши. Повернув голову к художнику, поманил его рукой: - Иди сюда, ляг со мной. Марк опустился рядом с ним. Они лежали в позе, напоминавшей позу карточного валета, ногами в разные стороны, головы соприкасаются. Оба устремили взгляд в тёмную, загадочную глубь неба, бархатно усыпанную серебристо-бриллиантовым сиянием далёких звёзд. Молчали, говорить не хотелось. Слова не были нужны. Их души и сердца, их Существа пели свою могучую Песнь, Извечную, как сама Жизнь, Древнюю, как горные вершины, Юную, как лучи утреннего солнца в бездонной рассветной синеве. Мотиву этой Песни, страстному и неистовому, нежному и трепетному, вторили их сердца и души, их разумы и тела, каждая-каждая их молекула и частичка. Они знали, что их Песнь никогда не закончится, она будет звучать в них и для них всегда, пока они живы и после своего перехода в Иной, Лучший Мир, и никому, ни в одном из Миров всех Вселенных, какие только существуют или могут существовать, не дано прервать эту Песнь! Её можно пытаться заглушить, но попытка эта не увенчается ничем, потому что нет такой силы, которая смогла бы заставить их перестать любить друг друга или любить хоть на мельчающую долю атома меньше, чем любят они! Потому что в их Любви – сама Жизнь! Их Любовь – и есть Жизнь, Жизнь, поющая свою Песнь! - Поедем со мной, - неожиданно предложил Марк. - Куда ты хочешь поехать? – спросил Адам. Вопрос прозвучал без удивления, словно он ожидал его и именно теперь. Художник улыбнулся, улыбка тихая и нежная, так улыбаются только самым любимым: - Я уже давно собирался увезти тебя в свою Сказочную Страну. Помнишь, я рассказывал тебе о Ней ещё в самые первые дни нашего знакомства? Адам кивнул. Он всё помнил, ничего не забыл! Теперь уже улыбка Марка искрилась Счастьем, Полным, Абсолютным! Его любимому действительно важно то же самое, что важно ему, одно и то же имеет одинаково ценное значение для них обоих! - Именно туда я и хочу поехать с тобой. Ласковая, очень солнечная и нежная, очень любовная и тёплая улыбка осветила прекрасные черты Адама. - С тобой – хоть на край света! – с нежной Страстью признался он, - Вообще куда угодно! – потянувшись к любимому, он слился с ним в поцелуе. КОНЕЦ.