Дневник, или Настоящая причина изгнания

Вино было горьким. Это все, о чем он мог думать, меланхолично глотая темную терпкую жидкость. Кощунственные мысли: «Дурную кровь» Ричард не очень любил, но все же это кэналлийское... А горькое, как яд. В такие моменты он всерьез задумывался: а может, он случайно высыпал содержимое кольца себе в бокал? Глупость какая, конечно, нет. Хотя насколько это было бы проще! – Юноша, – голос Ворона заставил вскинуть голову и уставиться на монсеньора, опершегося локтями на стол и внимательно разглядывавшего своего оруженосца. Бледные губы Окделла шевельнулись, будто он желал что-то сказать, но не мог. Смотреть на синеглазого черноволосого красавца-герцога, да еще так близко, теперь было, пожалуй, выше сил Дикона. Смотреть – и знать, что вот он, твой эр, которого ты должен убить. И которого ты убить не можешь. Хоть убей... Дурацкое выражение, в самом деле! – Ричард, вы здоровы? – в ленивом голосе беспокойства, однако, не было. Только усталость и какая-то обреченность. Зачем Алва позвал его, Ричард так и не понял, но, кажется, маршал успел устать от его общества настолько, что готов выставить под любым предлогом. Дикон ведь здоров, абсолютно! – Я в порядке, монсеньор, – быстро закивал юноша, скрывая дрожание рук. Вчера вечером он в который раз решился, сегодня в который раз не смог. Потому что нельзя восхищаться человеком и отравить его. Потому что у Ворона глаза синие, как сапфиры. Потому что он вот так сидит и смотрит. Потому что... ну и чушь лезет в голову! – В таком случае – сыпьте наконец, – велел Рокэ, вновь откидываясь на спинку кресла и накрывая ладонями веки. – Сколько можно уже, в самом деле? Окделл глупо моргнул. Бокал с вином полетел на пол – к счастью, на ковер, так что не разбился. А вот мокрое пятно перед креслом заставило открывшего глаза Алву неодобрительно скривить красивые тонкие губы. – А вот этого я вам делать не говорил, юноша. Эти Окделлы... – Эр Рокэ!.. – задохнулся Ричард. И как можно так шутить после слов о... о том, что Дикон собирался сделать, о том, о чем никто не должен был узнать! Даже мысленно произносить не хочется! – Вы хотите спросить, откуда я узнал? – скучающе поинтересовался Ворон и встал из-за стола, подходя к оруженосцу. Унизанные перстнями холеные пальцы коснулись руки Окделла, взяли за запястье и подняли ладонью вниз. Маршал щелкнул ногтем по алому камню. – Во-первых, трудно было не заметить, что у вас появилось новое кольцо, притом не в фамильных цветах, и что вы вечно крутите его на пальце, аки куртизанка. – Вы!.. – возмутился было Ричард, но Рокэ жестом заставил его замолчать. – Не перебивайте, юноша, все вызовы – после... Так вот, еще вы бледны, как выходец, постоянно прячете взгляд, а когда смотрите на меня – смотрите так, словно сидите у постели умирающего. Вам только на лбу осталось слово «отравитель» выгравировать. Или лучше будет «марионетка Штанцлера»? Поместится?.. – на этот раз Ворон приподнял лицо Ричарда за подбородок. Вспыхнув, Окделл попытался отпихнуть руку эра, но шелк превратился в сталь, и Алва так стиснул пальцы, что стало больно. Вот же!.. Что он несет? Почему марионетка? Нет, так просто необходимо, так нужно! Было необходимо. Потому что теперь все потеряно. Катари погибнет, Люди Чести погибнут, а во всем виноват он, Ричард Окделл. Дикон отчаянно шмыгнул носом, и, о чудо, Ворон смягчился и отпустил перепуганного оруженосца. Вернее, Ричарду показалось, что смягчился. Потому что дальше – хуже. – Самое же потрясающее, Дикон, – перешел на доверительное «ты» Рокэ. – Это то, что я вчера извлек из камина. Кажется, твое?.. – и вот тут Окделлу стало плохо. Очень плохо. Потому что Алва небрежно взял со стола слегка обгорелый, но вполне целый личный дневник, который Ричард как раз вчера решился сжечь к кошачьей матери. Никто не должен был прочесть о страданиях юного наследника Эгмонта. Никто не должен был, а Ворон взял и прочел... Дикон хотел заявить, что это подло и гнусно, но вместо этого он беспомощно смотрел на эра, не зная, смущаться, злиться или все сразу. – «День первый, – раскрыв дневник на первой странице, издевательски зачитал Рокэ, – как я завел этот дневник. Дело в том, что я никак не могу разобраться, хороший эр Рокэ или плохой... Решил доверить это бумаге...» Где там было такое занятное выражение? Ага! «Сегодня на утренней тренировке монсеньор сказал, что я безнадежен. Терпеть его не могу. Плохой – и точка!» Прелестно, юноша, не так ли? Ричард молча засопел. Сейчас он готов был придушить Алву голыми руками. А тот тем временем продолжил: – Так, ну, поливание себя грязью по поводу и без, я, пожалуй, пропущу... А вот это уже интересно: «День пятый. Сегодня эр Рокэ похвалил меня на тренировке. А потом мы вместе вино пили... Все-таки он хороший». Ваши умозаключения просто приводят меня в восторг, Ричард. Но самое любопытное, разумеется, в конце. Дата сгорела, но, полагаю, писали вы это несколько дней назад: «Эр Август сказал, что я должен убить Рокэ, иначе все погибнут». Разумеется, чушь, ваш любезный кансилльер опять вас задурил. «По мне, так лучше умереть, но моя смерть никого не спасет». Просто чудо, а не оруженосец, м-м-м? «Простите, монсеньор, прощайте и знайте...» – Ворон приподнял бровь, изучающе окинув взором Окделла. – Конец сгорел тоже. Что я должен был знать, юноша? Щеки Ричарда стремительно запылали. Кажется, все стало неважно, даже эр Август, даже Катари. Все, кроме назойливой мысли, что перед Алвой просто так взяла и открылась его душа. Все-все-все, что он думал и чувствовал. Дик точно не помнил, как выразился в этом месте, но там определенно была какая-то сентиментальная чушь. Он думал, что никто и никогда об этом не узнает, а Рокэ прочел и посмеялся. Как всегда смеялся над тем, что было важно для его оруженосца. Всегда, всегда, всегда! Юноша снова всхлипнул, и Алва, фыркнув, покачал головой. – Вы и правда неподражаемы, Окделл, – он закрыл дневник, положил его на стол и снова провел ладонями от переносицы к бровям. – Но ведь и это еще не все, Дикон. Я догадывался, что ты пишешь вирши, но полагал, что ты посвящаешь сонеты прекрасным эрэа или пишешь о себе, в конце-то концов. Нет же... Ричард стал одного оттенка с фамильным цветом Ариго. Нет, нет, не может быть, только не это! – Скажи на милость, зачем посвящать стихи мне? – безжалостно и иронично закончил эр. Дикон молча закрыл глаза. Смерть. Теперь точно смерть. Он вызовет Ворона на дуэль немедленно! Сейчас же! И погибнет. Прекрасно. Жить после такого позора незачем... – «Как гитарные струны, отчаянно рвется закат. Кровью жаркой – не "Черной", а алой – струится в бокалы вино. Монсеньор, сколько слов я еще не успел Вам сказать... Бьет в висок Ваше: "Юноша", – Вы умираете, Вам все равно», – принялся наизусть вдохновенно декламировать Рокэ. — Чудные метафоры. Ты достойный наследник наших светил словесности. Ричард глухо застонал. Такого унижения он еще никогда не испытывал. Есть ли предел жестокости его эра? – «Взгляд у смерти пронзительно-синий, точь-в-точь, как у Вас. И ее у Вас, верно, усмешка на тонких губах. Я шепчу в горько-пряном забытье: "Убив, я Вас спас". Только жизнь не зажечь на чужих погашенных кострах. "Пейте", – я наливаю себе этот медленный яд Ваших фраз. Вместе с тем, что в высоком кувшине томим. Монсеньор, это выход!.. Спасибо. Пожалуй, я рад. Пью до дна. За предательства подлость я Вам заплатил». Я аж проникся всей глубиной твоей муки, – насмешливо вынес вердикт Ворон. – Правда, это был бы довольно глупый поступок – пить отраву, предназначенную исключительно для моей особы. Зачем убивать меня, я еще понимаю, враг Людей Чести и все такое. Но самому-то тебе зачем в Закат? – маршал вздохнул и отпил вина из своего бокала, стоящего на столе. – Потрясающая преданность – и умерли они в один день. А, нет, прости, умер бы только ты, но это уже отдельная история, ее я расскажу как-нибудь в другой раз. Окделл нащупал на поясе кинжал. Еще немного, и он покончит с собой прямо здесь. – Второе творение меня поразило еще больше. – продолжил измываться Алва. И с выражением прочитал: «Я помню тот день. Худший? Лучший? Я верил, измучась, ждал чуда, Что мне даровать должен случай... Оно пришло. Только откуда! Эр Рокэ... Вы знали, что будет. Из злости, гордыни, обиды Я... к миру оскалил я зубы. И клятву — как будто молитву». Странные у тебя понятия о молитвах, эрэа Мирабелла была бы недовольна. «Я думал, что Вы издевались – К себе взяли, чтобы унизить. Однако, пред Вами склоняясь, Я принял безмолвный Ваш вызов». Прямо-таки вызов, какая прелесть. «Я много стерпел оскорблений: "Предатель! Подстилка! К убийце!" От гнева дрожали колени, Плыла вокруг лиц вереница. Но ярче сапфиров сияли Глаза через мутную завесь, И ярость сама утихала, От хищного взгляда теряясь. Насмешливый, цепкий, пытливый – Мурашками крался по телу, Как будто Вы неторопливо Прочесть мои мысли умели». Да у тебя все по лицу видно, что там читать? «Я Вас ненавидел. Боялся. Но Ворон стервятников лучше. Полгода – и я... привязался? К Вам!.. Как осознание мучит!» Довольно откровенно, я даже не ожидал. «Я всем Вам обязан. Я Вами Спасен — сколько раз, и не вспомню. И я же, кольца сдвинув камень, Бокал должен ядом наполнить». А это и вовсе откровеннее некуда. Последние строфы обгорели... – «Привычная полуулыбка И брови изломом надменным... Нет, это неправда! Ошибка! Но что свершено, неизменно. Я помню тот день. Лучший? Худший? Уже я не знаю ответа. И все же, предательский случай, Зачем даровал мне все это?..» – неожиданно хрипло, вполголоса закончил Ричард. Рокэ, очевидно, удивляясь смелости оруженосца, – да он и сам ужасно удивился, как язык повернулся повторить написанное! – замолчал. На несколько мгновений. И наконец произнес, уже серьезно и задумчиво: – Я бы сказал, что это тонкая издевка, но вы на это не способны, юноша. Мне, несомненно, приятно, но я боюсь, что следующее, что я прочту, будет признание в любви... Дикон сначала оторопел, затем побледнел, затем снова покраснел. В любви? В любви? Нет, Ворон много чего мог сказать, но такое! Такое! Окделл попытался выдавить из себя что-то, но Алва махнул рукой: – Тише, Ричард! Я решил. Отправлю вас... в командировку. Там отдохнете, развеетесь, найдете себе хорошенькую девушку и забудете весь этот бред. Кольцо давайте сюда, давайте и идите. Идите... Дик вскочил, стащил перстень с пальца, бросил на стол и выбежал, не оглядываясь. Он не знал, что монсеньор еще долго одними губами повторял последние две строфы, запоминая, а потом... потом напился.