Май.

Белов устало потянулся в кресле. Он работал над документами уже много часов, от цифр и сводок рябило в глазах. Это напоминало те моменты, когда он вот так же сидел в немецких кабинетах и архивах и искал, искал непрерывно. Теперь уже не нужно было запоминать все, что он видит на страницах, все кем-то оброненные фразы, все детали… Но он все равно поначалу запоминал, одергивал себя, заставлял расслабиться, успокоиться. Осознание того, что все закончилось, вползало в мозг медленно, после такого несколько лет нужно приходить в себя. Он справился гораздо быстрее, чем ему пророчили. Чем предполагал Барышев. Да и кто из них, из тех, кто учил его, знает на самом деле, через что ему пришлось пройти, какие нечеловеческие ресурсы задействовать? Он был среди своих, но по-прежнему одинок, еще больше, возможно, чем среди фашистов. Там у него был Генрих, который пусть и не знал, но страдал по-своему, и это страдание сближало их больше, чем Александр хотел бы. А здесь? Он ощущал незримую высоченную стену из крепкого кирпича, окружавшую его. Иногда он видел похожих на себя людей – вернувшихся с фронта, с передовых, из самого сердца жестокой мясорубки по имени Война. Он чувствовал их кожей. Невольно тянулся к ним, как зверь, почуявший свою стаю, но как зверь-одиночка, всегда держал дистанцию, останавливался посмотреть издали, кивнуть, обменяться взглядами. И пройти своей дорогой. Генрих писал письма, как и обещал. Простые, легкие письма, не обремененные глубокими смыслами. Писал так же, как говорил – немного сбивчиво, иногда иронично, отрывисто, как будто бы поспешно. Множество ровных строк, мелкий острый почерк. Письма приходили раз в три-четыре месяца. В первом письме Генрих назвал его Иоганном, то ли не заметил, не перечитал, то ли просто решил не исправлять. Александр попросил больше так его не звать. Генрих рассыпался в извинениях – сбивчивые торопливые «прости, пожалуйста». Александр писал всякую ерунду – о работе, о стране, о партии, не касаясь прошлого как табу. И Генрих подыгрывал, им так было хорошо и нужно. Потом письма прекратились, Александр слышал что-то про Генриха, мельком, что-то хорошее… сейчас уже и не вспомнить что. Занят тогда был, не обратил внимания, по привычке кивнул и пропустил сквозь себя. Торопиться было некуда, Белов часто засиживался на работе, ведь дома его никто не ждал. Все мечты о нормальной жизни оказались только мечтами. Впрочем, Александр считал, что жизнь у него вполне нормальная. С женщинами он встречался, но вот жениться не спешил. Кто бы мог подумать? Моралист Белов оказался таким… неблагонадежным (Саша улыбнулся – это словечко было из его той, другой жизни. Кое-кто очень его любил). Иногда ему хотелось кому-нибудь рассказать. Просто говорить, говорить без остановки, обо всем, все свои мысли, все переживания, скрученные глубоко внутри, засунутые в самый темный угол, - все рассказать, как есть, открыться, вывернуться наизнанку, и пусть бы его осудили, пусть бы он выдал то, чего не имел права выдавать. Но он бы сбросил с себя эту ношу. Его бы вырвало всем этим, и стало бы легче. А так – эта постоянная тягучая невыносимая тошнота… Сидеть дальше уже не было возможности, в здании осталась только уборщица и охранник на контроле внизу. Белов прошел по темным коридорам. Он любил , когда здесь нет людей. Бесконечные кабинеты, переходы, какая-то странная причудливая планировка, чтобы попасть в другое крыло, нужно пройти множеством лестниц. Оказавшись здесь впервые , обычно никто не мог найти дорогу назад. Но сейчас Белов шел совершенно свободно, ему нравилось как стучат каблуки о паркет, нравилось смотреть на свою тень на стене, как она движется за ним, то отстает, то обгоняет. Он спустился вниз, кивнул охраннику, сдал ключи. - Доброй ночи, Александр Иванович. - Доброй, Миша. Александр вышел на улицу, свежий майский ветер бросился в лицо, обдал прохладой и запахом цветущих лип. Белов постоял у машины, раздумывая, не пройтись ли, решился, и направился прочь по улице. Народу было еще на удивление много, все радовались хорошей погоде, спешили урвать немного долгожданного тепла. Май. Хорошее время. А потом случилось что-то невероятное. Кто-то легонько тронул его за плечо, Александр обернулся, и оказался нос к носу с улыбающимся во весь рот Шварцкопфом. Видно было, что Генрих изо всех сил старался быть серьезным, но у него ничего не получалось. Ни черта не получалось… Александр от удивления потерял дар речи, и они оба молчали какое-то время. Наконец, Генрих сказал: - Ну?.. - Что – ну? – пробормотал Белов. – Ты как здесь?.. ты что... – он смотрел на Генриха, не зная, что и сказать. - О, неужели я тебя смутил?! Самого… Александра Белова! – Генрих чуть было не ляпнул «Иоганна Вайса», но вовремя одумался. - Если честно, я не могу поверить глазам своим, – произнес Саша, переходя на немецкий. Генрих был явно доволен эффектом, он сиял как полярная звезда в зимнюю ночь. - Я по работе приехал. Ну, позавчера вечером. Ты же знаешь, я ведущим конструктором работаю… ну и в командировку… Едва выбил. Сложное это дело – поехать к вам сюда! Ты не представляешь, сколько я бумажек собирал! – Генрих трещал без умолку. Александр разглядывал его. Почти и не изменился. Юный, стройный, в шляпе и светлом плаще. - Солидно выглядишь, - улыбнулся Белов. - Приходится, - хмыкнул Генрих. – Ты тоже неплохо. Я тебя здесь давно караулю. Заведение твое не на столько секретное, чтобы его не найти. - Я скажу об этом своему начальству, необходимо исправить недочет… откуда ж ты знал, что я ухожу так поздно? Шпионишь, да? - Навел справки… тебя кое-кто сдал, остерегайся! – неопределенно ответил Генрих, состроив хитрую физиономию. – Ну привет, – он протянул руку. - Ну привет, – отозвался впервые в жизни ошарашенный Александр, и пожал узкую теплую ладонь. Они договорились встретиться с утра. Если бы Александр не был приучен засыпать в любых условиях, то вероятно не уснул бы, так он был взволнован. Генрих, этот несносный немец, здесь, в Москве! За годы их разлуки Саша, бывало, думал о том, как было бы хорошо, если бы они могли навестить друг друга. Но всерьез он никогда такие мысли не принимал, не до того. Да и война закончилась, а он не был уверен, что их связывает что-то кроме нее. Но вот Генрих здесь. Сияющий, знакомый, внезапный человек. Тот, с кем Александр может быть собой, как бы странно это не звучало. Утром Александр встретил его недалеко от своего дома, в сквере. Генрих опять улыбался. От того запуганного, потерянного мальчика не осталось и следа. Хотя нет, было что-то… что-то неуловимо трогательное во всем его облике. Что-то детское. Что-то горячо любимое - вдруг подумал Белов и смутился. - Идем, я что-то тебе покажу. – Александр поманил немца за собой, они прошли по дорожкам между кустами, пересекли парк наискосок и оказались у ряда гаражей. К одному из них и направился Белов, открыл, зажег свет, впуская вперед Генриха. - Ох… - восхищенно выдохнул Шварцкопф, глядя на мотоцикл. Машина стояла посреди маленького пространства гаража, поблескивая черным. Вокруг были разбросаны мелкие детали, гаечные ключи, болты. - Собираю на досуге. Чтобы навык не терять, – пожал плечами Александр, наблюдая за тем, как длинные пальцы Генриха касаются вороненой стали, скользят, едва-едва, будто девушку ласкают. - Прекрасная работа. – Генрих разглядывал машину со всех сторон, уселся на нее. – Еще не готов? - Да вот почти. Хотел на днях опробовать. Но раз уж ты приехал… Ты только плащик свой светлый сними… Через час работы они выкатили мотоцикл из гаража. Александр чувствовал как рад Генрих, да и сам он словно бы оказался вдруг совершенно в другом месте. Еще до войны. До всего. Руки у него были испачканы маслом, масло было даже на щеке, он наскоро отер следы тряпкой. - Ну как, прокатимся? – Белов подмигнул другу. Мотор поддался с первого раза, сердце машины фыркнуло, и забилось ровно в железной утробе, нетерпеливо ожидая разбега. Теплый майский день. Солнце проглядывает сквозь светлую листву. Ощущение, что мир затаил дыхание, он готовится вздохнуть полной грудью – готовится обласкать живущих теплом и негой. Александр смотрит наверх, щурится, когда луч падает ему на лицо, прорываясь сквозь ветви, когда те движутся от ветра. А еще он щурится от удовольствия, когда нежные осторожные пальцы перебирают волосы, гладят лицо. Теплые губы целуют его лоб, нос, скулы. Серые глаза со светлыми ресницами, смеющиеся, с искорками света…Взгляд их скользит по его лицу, внимательно изучая, словно бы впервые. И есть – впервые. Генрих наклоняется и целует его в упрямую полоску губ. Губы у Саши чуть солоноватые, с привкусом табака. Какой-то дешевый дурацкий табак. Самый чудесный табак на свете. Касается ладонями, очерчивает овал лица, целует едва-едва место, где бьется пульс. Стучит часто-часто. Вокруг ни души, никто никогда не увидит и не узнает, не сможет упрекнуть, обвинить и осмеять. Не сможет запретить. Не сможет разлучить. Разлука придет сама, неизбежно, как ливень, как шторм, как ночь, ну а пока… Саша отвечает прикосновениями – он никогда в жизни так не касался никого. Как будто перед ним драгоценность из тончайших паутинок, одно неловкое движение и все разрушится. Он должен быть внимательным и осторожным. Осторожнее, чем с неразорвавшимся снарядом. Внимательней чем с вражеской шифровкой. Он должен научиться. У него мало времени, но май – самый лучший учитель из всех.