Большую Птицу можно приручить

В глубине души я понимал, что Дом стал частью меня. Полгода я провел без него. Но этот груз, эта тяжесть… Все мое нутро захватил Дом. Все мои мысли о нем, о его обитателях. Да, не о жителях, а именно обитателях. Живут тут только что Ящики, могильные крысы и прочая шваль. А еще предводитель этого заведения. Нет, вовсе не Слепой, а Акула. Слепой здесь главный обитатель, пропитанный Домом. Точнее, он и есть Дом, а Дом - это он. И как ни крути, в каждого обитателя, коим являюсь и я, Дом пускает свои сухие ветки, в глубине которых течет жизнь, заметная не каждому. Он въелся в меня, и уйти отсюда уже невозможно. Это знали и дети, оставив своими руками меня в этих стенах, и не избавившись, как от умерших. Упустив полгода, мне пришлось заново пускать в себя свежие отростки Дома. Слишком много произошло изменений. Были те, кого Дом стер из своей памяти, оставив воспоминания у детей, но запретив им говорить об этом. Запрет даже сильнее, чем на разговоры о Наружности и времени в Четвертой, еще страшнее, чем речи о смерти близнеца Большой Птицы. Помпей, схватка, Лорд – об этом никто не скажет. Только Птица намекнет немногословно, зато не в стихах, как стены. Да и отвык я читать и писать на них, так что мне пришлось бы долго разбирать все оставленные знаки, чтобы собрать их в один пазл. Среди коротких, на первый взгляд непонятных слов, есть скрытый смысл. На стенах они говорят, просят, кричат, и порой тугая связка эмоций помещается в одно слово. Есть только один человек, чью краткость даже одного слова я научился понимать, в чьих глазах, помимо траура я вижу то, что видел он. Мы научились понимать друг друга и разговаривать. Порой совсем непонятными словами, расплывчатыми намеками он раскрывает все, чего я не знал и не видел. Это человек со свинцовым стержнем внутри и крепкими нервами. Но иногда и он дает слабину. Тогда я и ночные стены Дома могут видеть то, что не дозволяется никому. Как только удалось вернуть красавца Четвертой в родную стаю, у меня появилось время влиться в жизнь Дома с баллоном краски. Вот и моя первая ночная вылазка после возвращения. Сторонясь всего, что могло выдать меня, я выискивал подходящее место на стенах. Проходя мимо Третьей, я увидел то, что предназначалось видеть вовсе не мне. Стены на утро, вместе с обитателями комнат, должны были вычеркнуть еще одного вожака, и лишь поминальный вой в прощальную ночь затаился бы в иголках кактусов и лепестках цветов. Оставив баллончик в стороне, быстрым шагом направляюсь к ломаному, худому телу, корчащемуся у входа в спальню. Он, опираясь о стену руками, пытается карабкаться по ней, взлететь и бродить по потолку. Стервятник, совсем не замечая меня, бьётся о стены, падая на пол. На полу он продолжает изгибаться, словно пытаясь разорвать себя на части. Но, посветив фонарем, я замечаю, что он не здесь, Стервятник становится частью стен и пола, растворяясь в своем Гнездовище. Глаза пусты, он рвётся, его будто что-то душит. Птица, совсем не по-птичьи начинает выть. Теперь я снова не должен допустить, чтобы его видел кто-то еще. Закрыв ему рот, на этот раз рукой, я утаскиваю легкое тело к себе. Он вырывается, сопротивляется, но я не могу бросить вожака Третьей. Не могу бросить больную птицу. Затащив его к себе, довожу нелетающего до кровати. Он ложится, почти успокоившись. Но как только я включаю свет, он кричит, начинает метаться и кусать мою руку, которой я снова пытаюсь удержать его. - Успокойся, ты ведь Папа Стервятник, ты не должен показать свою слабость ему, - волоку его в туалет, понимая, что Рекс нажрался какой-то дряни. Как же это в его стиле. Хоть Стервятник никогда и не показывал своих слез другим, он периодически старался встретиться с Тенью на той стороне. И чем ближе к выпуску, тем он больше боится, что, уйдя отсюда, он потеряет близнеца. Подтаскиваю Стервятника к раковине и нагибаю над ней. Он пытается вырваться, накрашенными когтями впиваясь в мои запястья. - Ты хочешь в Могильник? Я сомневаюсь. Ну, птица, выплюнь эту дрянь! - заставляю его пить воду, он нехотя глотает и его выворачивает наизнанку. Схватившись за бока раковины, он блюет, но выходит лишь вода, какого-то странного цвета. Ты, придурок, еще и не ешь ничего. Вздыхаю, сажусь на корточки, опираясь на стену, и смотрю на него. Самый загадочный и закрытый для многих, он как раскрытая книга для меня. Порой я думаю, что я для него и есть Дом, и поэтому только я удостоен видеть все его страдания. Из подведённых глаз капают слезы. Он сжимает руки, и, выплюнув последнее, опирается о стену напротив. - Ральф... - он тяжело дышит, пытается проморгаться. Подхожу к Стервятнику и начинаю умывать его лицо, испачканное в непонятной жидкости и потекшей подводке для глаз. Я чувствую его взгляд, чувствую дрожь худого тела. Ему стыдно, я уже видел это. В моем кабинете, он, лежа на кровати, рыдал, но в этот раз я не мог бездействовать так, как раньше. Теперь он уже не громить все хочет, теперь он хочет быть как Тень. - Зачем, дурак, ты это сделал? - Тень, он уходит от меня, он не зовет меня с собой, а как же дальше? Он меня оставит... - Но ты же не оставишь своих птенцов, Большая Птица, - сажусь рядом, он кладет голову мне на колени и прижимается к животу. - За что мне эта роль? Большая Птица... Мне нужен брат, Ральф, он уходит... - Поплачь, Рекс. Просто ты взрослеешь. Он прижался сильнее и снова зарыдал. Немного боясь, я коснулся белых волос и начал гладить его голову. Он плакал долго и дрожал, вжимаясь в мое тело. Я лег рядом и прижал Стервятника к себе. - Рекс, тише, хватит плакать. Макс никогда не бросит тебя, он любит тебя, так как и ты его. - Вы не должны так называть нас. - Но я все же могу. Для тебя я выше и важнее Дома. Только я вижу в тебе Рекса, маленького Сиамца. Я вижу тебя так, как не видит никто. Поверь мне, Тень не бросит тебя никогда. - Я верю вам, - он прижимается еще плотнее, вытирает слезы. Он сворачивается у меня под боком, почти невесомо касаясь меня. - Давай спать. - Я не хочу быть снова Папой, - бормочет Птица. - Дайте мне ночь тепла и детства. - Ложись в мою постель, только разденься. Ложись, нам места хватит. Такое ощущение, что ты опять похудел. Непослушней стал, совсем не ешь, отраву жрешь, хромая Птица. Он снял свою одежду и залез под одеяло. Недолго я видел его в плавках, но он меня не напугал. Худое тело, скрючено немного, видны все ребра, позвоночник, еще, к тому же, его неровный клюв, и бледная, до синевы тонкая кожа. Он улегся, и я, раздевшись, лег рядом. Его худая рука устроилась у меня на груди вместе с головой. - Рекс? - Так удобнее. Вскоре на мне оказалась и его нога. Осторожно касаюсь ее. Больная, изувеченная птичья ножка. Когда-то одна на двоих. Рекс прижимается ко мне, а вскоре уже посапывает, почти полностью забравшись на меня. Выключив ночник, укрываю спящего на мне парня. Бедный, больной, ты вынес многое, но начал сдаваться. Утром я проснулся от шороха возле себя. - Стервятник, - смотрю на время. - Ты чего не спишь, до подъема еще два часа. За окнами еще темно. - Она будит меня каждый день, она ноет. Наверное, у брата она бы лучше прижилась... Ральф, спасибо Вам, мне надо в душ. - Я с тобой пойду. Ты без трости, да и чахнешь, Птица, все умереть, смотрю, пытаешься. - Если Вы сказали, что он не уйдет, значит, он не уйдет. - Идем, раз ты не хочешь больше спать, - одеваюсь и иду с ним в душ. Он держится за мою руку и хромая идет. Желтые глаза как фонари. Он ночной житель. Стервятник поселил у себя растения, он показал Дому, что он тоже хозяин. Сейчас он не такой, какой виден всем. В моем халате, с растрёпанными волосами и даже без своих ключей-сережек. Отвожу в учительский душ и закрываю за нами дверь. Он раздевается и, включив воду, встает под струи воды. Его лицо озаряет улыбка, а сам Рекс опирается длинными пальцами о кафельные стены. - Вы так смотрите, - он, повернувшись, смотрит на меня, да так, что ком в горле становится. -Как? - опираюсь о дверной косяк. - Ох, если бы я был как Лорд, то подумал бы... - Как Лорд? - перебиваю его. - Да, такой же изящный, красивый. Или как мой Красавица. Я бы подумал, что я Вам нравлюсь. Но я некрасив, я представляю скорбь и боль. - Зачем ты так говоришь? Ты лучше всех их, ты красив, Большая Птица. - Я понимаю, но Вы пытаетесь меня утешить. Как я благодарен Вам, - он отвечает тихо, не глядя на меня. - Ты мне не должен ничего, пора уже запомнить. - Как скажете. Что Вы думаете о новом законе? Я совсем его не понимаю. Они гуляют, обнимаются, целуются. Я ни разу не целовался, неужели, - он подошел ко мне, - это приятно? - на тонких губах проблеснула улыбка, и хозяин стаи коснулся моих уст, проскользнув в мой приоткрытый рот своим языком. Я посмотрел ему в глаза и приобнял мокрое тело. - Что ты делаешь? - Вы ведь тоже одиноки. Мы тут есть, мы тут умрем. Ральф, я чувствую конец. Мы не пожалеем об этом, - он снял с меня рубашку и снова полез целоваться. - Ты маску на себе таскаешь, - хмурюсь и смотрю ему в глаза. - Сейчас я самый настоящий, - он сполз вниз, стаскивая с меня брюки, и глубоко взял мой член в рот. Я вздрогнул, а Стервятник стал облизывать его. Возбуждаюсь, не хочу его отвлекать. Эти кафельные стены, такие же, как стены кабинета Акулы. Эти два места как будто вырваны из жизни Дома. Будто это вовсе не Дом. Тут можно многое себе позволить. Поднимаю его за худые руки и усаживаю на столик. - Зачем ты это делаешь? - глажу его волосы. Он берет мою руку и кладет на свой возбужденный член. - Вам тоже надо расслабляться, - он обхватывает меня ногой, придвигаясь ближе. Долго размышлять не хотелось, тем более, когда на столе сидит тот, кто сам под меня готов лечь. Заставляю его облизнуть пальцы и ими же начинаю растягивать его тельце. Там узко. Он без особого труда принимает первый палец, на втором содрогается, а когда их заменяет мой член, птица воет, изогнув худую спину. - Расслабься, - целую тонкие губы и начинаю двигаться в таком тугом теле. Сначала совсем неуютно, но как только он перестает сжимать себя, мы начинаем получать удовольствие. Умоляющий вой Стервятника сменяется тихими хрипами. Они становятся громче, птица прижимается ко мне, впиваясь коготками мне в спину. Он держался недолго. Несколько раз он подходил к грани, но я замирал, решив потянуть время, а потом начинал снова двигаться. Но видя его прикрытые глаза и безвольно опущенную голову, я не стал долго мучить и без того слабого парня. Увеличив темп и прижав его к себе, я начал постанывать и сам. Глаза закатываются, я хочу еще, быстрее, глубже. Вбиваюсь в него резкими толчками, и мы одновременно кончаем. Парень обмяк, повиснув на мне, и глубоко задышал. - Ральф, мой новый закон будет касаться только Вас. - Никому не говори, только у этих стен нет ушей, - выхожу из него, и подвожу под струи воды. Парень нежится, подставляя взлохмаченную голову под душ. Помывшись, мы идем в мой кабинет, где Стервятник вновь надевает маску и превращается в Большую Птицу. Его губы еще раз коснулись моих, и, приоткрыв дверь, мой любимый ученик вернулся в Гнездовище.