Шизофрения, или Салон Джерарда Уэя

Джерард разворачивается на пятках и возвращается наверх в квартиру — варить кофе. Кошки, землетрясения, смена президента или Фрэнк собственной персоной — не важно, что происходит, но кофе должен быть сварен. Постоянный ритуал заставляет чувствовать себя человеком — что-то обычное, повторяющееся изо дня в день. Привычное. Как у всех. Он уже ставит джезву, но чуть не подпрыгивает вдруг — ноги щекочет мягкий мазок шерстяного бока. Ничего более дикого в этой квартире ещё не происходило. Эти стены много странностей повидали. Но кошка — это уже чересчур. И как только успела пробраться за ним? Джерард хочет отопнуть её ногой, но замирает, не успев и замахнуться. Животное просто сидит неподалёку и иронично смотрит на него разноцветными глазами. Он мог бы поклясться, что в её взгляде именно ирония. Кошки могут быть ироничными? К чёрту… Отворачивается и продолжает заниматься с кофе, путая количество ложек и чётко выверенную за многие годы жизни порцию воды. Кошка то и дело принимается тереться об его обнажённые ноги, но он уже не подпрыгивает от этого. Только вздрагивает, сжимая зубы до скрипа, и пытается не напортачить с кофе ещё больше. Приятно порой быть с утра одному. Нет необходимости заниматься любовью, если просыпаешься с ним, и срочно приводить в порядок окислившееся за ночь дыхание или пахнущее вчерашним потом тело. Нет надобности наоборот сдерживать себя, если он торопится на лекции — потому что не понятно, что просыпается быстрее: сам Джерард или его желание. Нет надобности одеваться, пряча наготу — чтобы он точно уж не опоздал в университет, потому что не ясно, есть ли у Фрэнка границы возможностей, или он как бесконечный двигатель способен заниматься любовью нон-стоп. Джерарду тридцать пять, и он чувствует порой, как устаёт от непривычной бешенной активности. Он и раньше был достаточно активен, если можно так сказать. Но тут вопрос не столько о частоте, сколько о наполнении. Когда из тебя каждый раз вытряхивают душу, переворачивая все внутренности вверх дном, и еле дают время расставить их по местам и осознать себя живым, а не сдохшим, сгоревшим, задохнувшимся от эмоций и ощущений — это тяжело. Очень тяжело. И хотя он часто отказывает — лишь для того, чтобы не умереть от физического истощения: его худое тело просто не способно кончать столько, сколько хотел бы Фрэнк — это мало что меняет. Ведь в следующий раз, когда Джерард первым сдастся и будет просить, ему выдадут многократную порцию. Выдерут треть души, сожрут и вернут обратно через кожу и внутренности путём примитивного трения. Собственное тело подводило его. Оно оказалось предателем. Было истощённым и худым, отказывалось принимать пищу. Смешно, когда в симбиозе тела, души и разума именно тело оказывается предателем. Потому что именно оно — ёмкость для остального. И как бы ни был блестящ разум, как бы ни огромна и чиста казалась душа — всё это будет гнить в милой темнице из никчёмного тела. Что ещё эти умники из волшебного ящика скажут в оправдание своим заблуждениям, что тело — не главное? Джерард ухмыляется своим мыслям и автоматически, точно киборг, снимает джезву за секунду до закипания, как положено. Донести кружку до любимого кресла рядом с вертушкой не дают. — Мяу! — кошка преграждает дорогу и буквально обвивает собой ногу. Опять эта чёртова кошка. — Чего тебе, кошка? Он бы пнул её, видит бог. Но нога будто прирастает к полу под серьёзным взглядом жёлтого и зелёного глаза. В ответ кошка только умильно поводит носом, принюхиваясь к пару из кружки. — Ты должна была остаться в моём сне, чудище. Что ты тут забыла? Джерард отчего-то понимает, что его не пропустят дальше, пока… Он присаживается на корточки, путаясь в полах накинутой на голое тело древней, а потому необъятной размером, рубашки. Гениталии касаются холодных ног, и это неприятно. Джерард суёт дымящуюся кружку прямо под нос любопытствующей кошке. — Ну? Та нюхает, почти залезая носом внутрь, и затем пятится, начиная чихать. И снова. И снова… Смотрит обиженно и недоумевающе. — Вот же сволочь, весь кофе насмарку, — расстроенно причитает Джерард, поднимается и несёт кружку к раковине, испытывая осязаемую душевную боль от наблюдения кофейного водоворота в сливе. Хмурится, снова насыпает кофе, уже не путаясь. Наливает воды. Нервно ставит на плиту, чуть не роняя джезву на пол. Стукает кулаком по столешнице, когда кошка встаёт на задние лапы и передними скребёт по дверце гарнитура. — А ну брысь, чудовище! Ты тут временно. А тому, кто тебя сюда притащил, я сегодня вставлю по самое не хочу. Так что не обольщайся и сгинь с глаз моих. Кошка слушает тираду с видом прилежного ученика: не моргая и чуть склонив голову набок. — Да что тебе надо от меня?! Ты мне дашь кофе попить? — Джерард почти вскипает, ибо не передать словами, насколько неприкрытый сарказм мелькает в глазах мохнатого чудовища. Кошка вылизывает лапу, умывается, как ни в чём не бывало. Джерард отворачивается, помешивая кофе номер два ложечкой. Когти тут же вновь начинают скрести по гарнитуру. Швыряя ложку в раковину так, что она совершает внутри ещё несколько сальто, прежде чем замолкнуть, Джерард начинает рыться по ящикам. Пусто… пусто… крупы… макароны… пусто… кофе… кофе… упаковка восковых свечей и… пусто. — Мать твою… — вслух ругается Джерард и понуро идёт к холодильнику. Выходить на улицу совершенно не хочется. Каким образом — не понятно, но на полке оказывается банка консервированного тунца. Что консерва забыла в холодильнике — он не знает. Но сегодня его спаситель от оклендского ветра и слякоти — тихоокеанский тунец. Виват! — Ты ешь консервированного тунца? — спрашивает Джерард, открывая банку за припаянное колечко. Кошка только увлечённо наблюдает за процессом, стоя врастяжку на задних лапах у гарнитура. Банка большая, он выкладывает на тарелку лишь половину. Ставит на пол, в угол, чтобы не наступить ненароком. Возмутительница его спокойного утра нюхает и даже съедает кусочек, а потом садится рядом с тарелкой и снова вперивается в него разноцветными глазами. Джерард решает не проиграть эту битву, пьёт кофе и смотрит на кошку. Та с любопытством смотрит в ответ, замерев. Кошка не моргает, Джерард моргает. Человеку сложно не моргать, а для кошки это равносильно проигрышу. — Ну чего тебе ещё? — тоскливо ноет Джерард, отставляя кружку и поддёргивая рукава. Они то и дело съезжают так низко, что скрывают кисти до самых пальцев. Кошка снова пробует тунца и смотрит. — Ты хочешь, чтоб я тоже ел эту гадость? Терпеть не могу рыбу. Джерард не любит кошек. Рыбу. Выливать кофе. Выходить на улицу, когда ветер и сыро. Джерард стоит и ковыряется вилкой в банке с тунцом. Кошка бдительно жуёт, поглядывая на человека. Тому приходится есть. Никогда ещё он не чувствовал себя настолько никчёмным и безвольным. Через три часа их так же совместно рвёт явно просроченным тунцом в ванной Джерарда. Мужчину — над унитазом, кошку — рядом с ним на пол. Зловоние висит над головами, и Джерард, разгибаясь между позывами, почти видит этот зеленоватый дымок. А ещё в мыслях прокручивает жестокие сцены насилия, как физического, так и морального, над тем, кто всему виной. — Ты жива, кошка? Ту трясёт, она жмётся к голому бедру, и Джерарду ничего не остаётся, как только притянуть её рукой ближе. А потом снова согнуться над унитазом. — Отличный был тунец, ты так не считаешь? — бледный и будто осунувшийся, Джерард одевается, чтобы выйти на улицу. Нужны какие-то лекарства. Нужна кошачья еда. Нужно ещё что-то, о чём он не имеет ни малейшего представления. — Не сдохни тут, пока меня нет. Он спускается вниз и выгребает из кассы вчерашнюю выручку, распихивая бумажную мелочь по карманам пальто. Ближайший зоомагазин через три перекрёстка. Джерард никогда бы не узнал об этом, если бы тот не находился по соседству с баром, где он раньше искал себе связь на одну ночь. Милая, но слегка надоедливая девочка за стойкой тараторит без умолку. Джерард мимолётно окидывает её взглядом. «Авитаминоз, периодическое недомогание, гастрит. Ничего серьёзного…» Он физически заставляет себя представить, что выключил звук у изображения. Это помогает. Джерард думает, что скупил половину магазина, и плетётся в аптеку — и домой. Если бы не его упрямство, он бы остался умирать где-нибудь между его и соседней улицей с кошачьим лотком вместо надгробия. Напившись лекарств и ожидая новых рвотных позывов, вяло опускается на деревянный пол, разбирает покупки. Кошка лежит тут же неподалёку, чуть подёргивая хвостом, и наблюдает за манипуляциями с видом святой мученицы. — Есть тебе нельзя до вечера. Мне, по ходу, тоже, но ведь пить — это не есть? — размышляет Джерард вслух, заливая в себя несколько глотков коньяка. Кошка фыркает и закрывает глаза, отворачиваясь, словно не одобряя. Теперь его квартира выглядит кошачьим логовом. Эти плетёные корзины и прыгучие игрушки такие милые… Кажется, они поселились в каждом углу, едва выбрались из пакетов. Сегодня он весь день работает один. Фрэнк помогает Майки и Элис с переездом. Кошка не подаёт виду и спит, свернувшись рядом в крутящемся кресле. Обычные клиенты, обычные рисунки и неплохая выручка в итоге. Джерард не может удержаться и периодически поглядывает на страдалицу-кошку, будто убеждаясь в том, что та хотя бы дышит. Он не уверен, чего хочет больше — чтобы та дышала или же нет. Посетители делятся на два лагеря, реагируя на ком черной шерсти. Одни удивляются и пышут возмущением, вторые чересчур лояльны и любопытны. Сам мастер не разделяет визгов ни тех, ни других. Ему просто нужно работать. Но самое странное случается ночью. Обычно голоса приходят невнятно и резко, моментально врываясь в его сон. Они чужеродны и слишком сильны, чтобы Джерард мог контролировать их вместе со своими страхами. Голоса невероятно настойчивы. Они всегда побеждают… Раздевшись, Джерард ложится на кровать и накрывается мягким одеялом, чувствуя, как блаженно расслабляется его полупрозрачное тело. Как кости и мышцы немного смещаются, занимая самое что ни на есть удобное положение. И готовится провести половину ночи за очередным противостоянием с теми, кто живёт рядом. Совсем близко — лишь убери пряди со лба и постучи. Но просыпается Джерард только под утро — совершенно спокойным и отдохнувшим. Удивлённо открывает глаза. Кошка лежит на подушке, создавая эффект грелки. Она растянута по ней наподобие шапки и кажется почти неживой. Подняв удивлённо глаза наверх, Джерард искренне возмущается: — А ну пошла с моей подушки! Но потом будто давится этой фразой. Он вспоминает, как именно проводит свои одинокие ночи из раза в раз, сегодня, неделю назад, месяц… Это бесконечная битва, в которой он никогда не выигрывает. Ему становится стыдно — совсем немного. Кошка, обвившая голову своим телом. Кошка, как-то защитившая от постороннего хора так, как мало кто умеет. — Ловец снов, значит? Дерьмовое имя… Джерард задумчиво шепчет, но сегодня ему не хочется анализировать — хочется слепо верить. Он так высыпался только в те ночи, когда Фрэнк был рядом, отгоняя внутренних демонов своим присутствием. — Будешь, м-м-м… Софи. Это имя мне хотя бы нравится. Кошка безучастно молчит, а потом медленно и обречённо вздыхает, раздувая и сдувая бока. Джерард поднимается первым. Кофе, душ… что-нибудь перекусить. Сегодня много работы и Фрэнк. Тот врывается в салон чуть раньше обеда. Раскрасневшийся от холода и ветра, с горящими глазами, расстёгнутой курткой и встрёпанными монохромными волосами. Что-то болтает, болтает, на что Джерард только молча придвигает ему листок, после скрываясь за стеллажом, уставленным стопками с книгами. — Пятьдесят… Что? Пятьдесят семь баксов… Что это? — Твой вычет из зарплаты. Я потратил столько на вещи и корм для Софи, — тихо отзывается Джерард. Ему всегда нравилась эта их игра друг с другом.  — Транжира и мот, — вздыхает Фрэнк. — Софи? — удивлённо повторяет он, запутываясь пятерней в волосах. Перекатывает, пробует это имя. Но Джерард уже всё решил и спорить не намерен. Смысл переливать из пустого в порожнее? Тогда Фрэнк скидывает верхнюю одежду, поддаваясь зову, вибрирующему туго натянутой виолончельной струной. Идёт за стеллаж. Компьютерное кресло легко крутится, вот только никакого компьютера там в помине нет. Джерард смотрит с интересом, выжидающе. «Разрешает». Его губы сотканы из кофе и коньяка — это открытие опьяняет Фрэнка, склонившегося над креслом. Сердце трепыхается, пытаясь освободиться от стягивающих силков рёбер, но лишь увязает всё больше. «Сегодня у нас поход в парикмахерскую, не забыть бы», — думает он, мельком увидев тёмные корни. Сейчас глаза Джерарда излучают мягкое тепло, ощутимо оглаживая широкие скулы. Руки Фрэнка самовольно воюют с тканью на груди, стараясь забраться глубже, дотронуться до кожи. «Если он разрешает»… Неожиданно для него руки Джерарда ложатся на плечи, и этот жест однозначный, не поддающийся оспариванию. Фрэнк оказывается на коленях. Руки цепляются за джинсу, скрывающую бёдра, тянутся всё выше, и плечи саднит от впивающихся тонких пальцев. Не разбирая своих действий, Фрэнк расстёгивает ремень и ширинку. Понимание накатывает неожиданно — пути назад нет, как нет нижнего белья под тканью. Это что-то, о чём он думал не раз и чего боялся. Джерард — мужчина. Это не новость, нет, но… Дело даже не в этом. Просто совсем другой уровень. Доверия? Волна паники прокатывается от ушей до пяток и стекает с него, точно огненная волна. Странно. Так волнительно и странно! Он, наверное, так и не решился бы, если бы костлявая ладонь на затылке не настаивала. Он мог бы сопротивляться, но что потом? — Ты сегодня робкий, точно монашка на панели. Не сомневайся, это полезное умение, мало ли, куда нужда закинет, жизнь — тяжёлая шту… М-м-м… Заткнуть этот грязный рот можно несколькими способами. Сегодняшний оказывается не самым ужасным, несмотря на страхи и неуверенность. Прикрывая глаза и тычась носом в бритый лобок, он делает такое, от чего уши горят алым. Но как же… вкусно? Вкусно… Вкусно! Чёрт… — Эй, полегче с зубами, — в правое плечо снова впиваются острые пальцы, наказывая за оплошность. Это правильно. Наказания нужны, чтобы быстрее учиться. Наказания нужны, чтобы помнить. Фрэнк жадно облизывается и снова впускает в рот — весь, целиком. Сначала им движет неуверенность и волнение. Страх оплошать. Страх от того, что не сдержит возможное отвращение. Смешно. Это одно из самых прекрасных занятий, которым только можно заниматься вдвоём. Чувствуя, как во рту становится горячее и твёрже, Фрэнк довольно улыбается, прикрыв слезящиеся глаза. Он едва ли был возбуждён. Растерян, взволнован, но не возбуждён. До этого момента. Прибывающие ощущения Джерарда словно вызывают цепную реакцию в его теле, и вот уже ноет, дико ноет между ног, так узко и мало места, что ему приходится тянуться, чтобы поправить и хоть как-то облегчить себе жизнь. Дверной колокольчик с запозданием в несколько секунд создаёт эффект набата в его голове. Он уже готов разогнуться, но быстрые и ловкие руки буквально впиваются в шею и голову, не давая отстраниться. — Убью, если остановишься, — шипит Уэй, и через мгновение, прочистив горло, громко возвещает: — Извините, у нас обеденный перерыв ещё полчаса. Зайдите попозже. Сейчас. Вот сейчас. Кажется, это называется инфаркт? Потому что сердце не предусмотрено, чтобы выдерживать столько волнений в секунду. Между посетителем и ими — стеллаж, уставленный книгами и альбомами. Фрэнк, направляемый руками и настойчивыми толчками бёдер, каждым позвонком чувствует, как вошедший человек оказывается в замешательстве. Он явно не уйдёт просто так. — Ты не забыл, что у тебя есть язык? — склоняясь ниже, сипло шепчет Джерард, а Фрэнк удивлённо понимает, что забыл. — М-м-м… Мать твою, — Джерард давится собственным стоном. — Могу я попросить ваш прайс? — неожиданно раздаётся из-за стеллажа женский голос, и волосы на затылке встают дыбом. Фрэнк ясно чувствует это и весь покрывается мурашками. Во рту нестерпимо много и твёрдо. — У меня обе-е-д! — почти срывается на крик Джерард, и в рот бьёт тугой, вяжуще-горьковатой спермой, Фрэнк почти захлёбывается, но пальцы на затылке не дают ему поднять головы. Он в ужасе скашивает глаза кверху, на Джерарда, и впивается жадно в напряжённую каждой жилкой шею и острый кадык, где вывернутый к потолку подбородок ещё чуть — и прорвёт кожу. Джерарда будто бьёт низким током, и взбудораженный Фрэнк дорисовывает не видную отсюда наверняка прокушенную до крови губу. Звук словно выключен, и поэтому вокруг такая звенящая напряжением тишина, что не хватает только подожжённой спички, чтобы снести весь дом к чертям собачьим. По краям рта течёт; проглотить нет никакой возможности, это было бы слишком для первого раза. Всё устремляется наружу, марая губы, подбородок, резко ударяя в нос запахом и заляпывая джинсы. Руки на затылке словно сведены судорогой, и Фрэнк смиряется, выжидает. Плывёт по течению. Во рту всё так же горячо и твёрдо, но непривычный вкус вызывает желание освободиться. Дверь хлопает, и только через мгновение парень понимает: посетитель всё это время стоял в метре, за хрупкой, такой неловкой преградой, как книжный стеллаж… Руки безвольно сползают с затылка, Джерард расслабляется и тихо трясётся — теперь уже от смеха. Левой рукой он комкает бумажку с расчётом вычетов из зарплаты так изящно, точно это ажурная салфетка. Освободившись, наконец, Фрэнк с непониманием наблюдает за действиями Джерарда. Он уже думал, где можно снять шестьдесят баксов неподалёку, чтобы вернуть в кассу. Чтобы этот засранец от него отстал. — Что ты делаешь? — спрашивает он, наконец. В это мгновение скомканный шарик улетает в сторону урны и, ударяясь о край, отскакивает вбок. — Чёрт… — всё ещё широко улыбается Джерард, — руки дрожат до сих пор. Ты был слишком хорош, а я со своей бумажкой теперь выгляжу как последнее дерьмо после такого. — Ну ты и мудак, — восхищённо выдыхает Фрэнк, поднимаясь с колен и назло вытирая запачканную руку о уже порядком испорченные джинсы Джерарда. — Просто не люблю оставаться в долгу, Фрэнки, — шутливо поднимая руки вверх, сдаётся Джерард. Покачивая головой: и восторгаясь, и удивляясь, и пребывая в лёгком шоке от всего, Фрэнк уходит в туалет. Кошка открывает сонные глаза, поднимая морду с кожаного кресла, мгновение наблюдает за застёгивающейся молнией на джинсах и снова прячет ушастую голову под лапу. Всё в порядке. То, что между ними, её не касается. _______________________ * Сладкое принуждение (ит.)