Шизофрения, или Салон Джерарда Уэя

ميريام В первую неделю лета Джерард каждый раз после обеда садится в кожаное клиентское кресло и бессознательно мучает рукой шерсть Софи, которая вальяжно разваливается на его коленях. Позже мужчина заметит оставшиеся между пальцев чёрные волоски и будет брезгливо обтирать руки о бока хлопчатобумажной футболки, ругая ни в чём не повинную кошку на чём свет стоит. Но пока они оба расслаблены и упиваются друг другом. Джерард уже неделю пытается привыкнуть к тому, что Фрэнк пропал. Окончание второго курса надвигается так резко и неотвратимо, что оба мужчины оказываются не готовы к этому. И если Уэй испытывает больше собственнические чувства и скуку без него, Фрэнк расхлёбывает свою неподготовленность сполна: с раннего утра и до самых занятий пропадает в библиотеке, после лекций посещает многочисленные дополнительные конференции и семинары, затем рысью летит в салон, чтобы хоть немного помочь мастеру с уборкой. Затем, выпив кофе в тёплой и немногословной компании, устало бредет домой, спотыкаясь и оббивая носки кед об асфальт. Потому что знает наверняка: останься он ночевать у Уэя, и наутро не то, что не встанет, а яро захочет послать на несколько крепких букв не только зачётные недели, но и всю учёбу в целом. Джерард не вмешивается. Он считает, что дело каждого мужчины справляться со своими проблемами так, как он считает нужным. Тем более, у Фрэнка неплохо получается. Хотя он, всё же, изнывает от того, насколько меньше парня стало сейчас в его жизни. Мужчина почти привыкает, что Айеро живёт с ним. Что постоянно рядом, и это воспринимается как должное. Наступившая сессия открывает глаза и напоминает о том, что всё не совсем так, как было вымечтал Джерард. Ему не стоит обманываться. Потому что обманываться — это всегда больно впоследствии. Но это всё не мешает каждый раз вечером, после того, как кофе выпит, забираться пальцами в жестковатые тёмные волосы и, прижимая голову Фрэнка к своему впалому животу, скользить пальцами по тёплой коже, путаться, надавливать и гладить, заставляя парня выгибать шею и постанывать, закрыв глаза. Он не знает, что нужно говорить в подобных ситуациях. И понятия не имеет, как правильно поддержать, чтобы не оказаться глупым и навязчивым. Поэтому просто делает то, что всегда неплохо у него получалось. И чуть погодя шея Фрэнка расслабляется, плечи опускаются и не кажутся уже такими стальными, будто сведёнными судорогой. Пальцы Джерарда прохладные и чуткие. Он может лишь догадываться, насколько приятно Фрэнку чувствовать их в своих волосах. Джерард сидит в кресле и смотрит за широкое витринное окно, на котором открыты горизонтальные жалюзи. Солнце косо и резко бьёт через них, разрезанными золотистыми лентами спускаясь на пол, чтобы улечься на деревянном паркете. Сейчас в салоне тихо, и кроме тиканья механических часов на письменном столе, ничто не нарушает тёплую ленивую негу июня. Мысли текут вяло и неохотно, вновь и вновь пробивая новые русла в голове мужчины. Но скоро обеденное время закончится, и в салоне снова будет наплыв — Джерард предчувствует это. Лето — пора обнажения. Пора признаний и более смелых шагов. Лето требует откровенности и открытости, и именно поэтому самый большой пик работ приходится на тёплое время года. Джерард делает десятки татуировок в день, учитывая то, что работает один. Его мастерство, скорость и точность поражают. Он почти не устаёт. Потому что особенных татуировок нет. Летом на них — мёртвый сезон. Особые татуировки — не то, что хочет выставиться напоказ. Они ждут осени и зимы, чтобы быть спрятанными, укрытыми слоем ткани. Они любят одиночество. Джерард ухмыляется, на мгновение сильнее впиваясь пальцами в кошачий загривок. Софи неприязненно фыркает, но почти не обращает внимания на подобную мелочь. Неожиданно за окном темнеет. Резко, почти за секунды. Даже через дверь слышатся внезапные порывы ветра, будто с побережья снова притащило обрывок потерявшегося циклона. За какую-то пару минут становится так темно, будто на город опустился вечер. По железному подоконнику грубо и навязчиво ударяют первые тяжелые капли. Джерард вздрагивает от этого механического стука и, словно очнувшись, смотрит на свои руки. Шипит не хуже кошки, пытаясь избавиться от шерсти, и Софи, отлично зная этот звук, отчаянно ретируется с острых коленей. «Нужна ещё чашка кофе, — думает Джерард, ставя на кухоньке небольшую турку с водой на плиту. — От этих перепадов давления у меня разболится голова». И едва кофе — самый обычный крепкий чёрный кофе — оказывается готов, колокольчик на входной двери надрывно звякает, возвещая о посетителе. Джерард с удивлением выглядывает из-за косяка двери. У него ещё десять минут законного перерыва на обед. Но, едва выглянув, забывает о своих ворчливых мыслях. У двери, вглядываясь за стекло, стоит женщина. Со спины не определить, сколько ей лет и насколько она хороша собой. Её осунувшееся — отчего-то Джерард считает, что раньше оно было более округлых форм — тело скрыто под светлым платьем до лодыжек, а на ступнях простые плетёные босоножки. Совершенно обычная женщина, вот только волосы. По плечам разливается тусклая в нынешнем свете, но совершенно нереального оттенка рыжая медь. Пряди спускаются ниже плеч и замирают в нерешительном беспорядке, гипнотизируя мастера. А ещё посетительнице нет никакого дела до того, что происходит внутри салона. Она увлечённо смотрит в окно. Стекло взвякивает от первого раската грома. Грубый, настойчивый стук капель по подоконнику убыстряется, убыстряется до тех пор, пока не сливается в единый всепоглощающий шум. Гроза… Первая, летняя с проливным дождём, — накрывает собой городок. Она не будет долгой, но сейчас от бесконечных потоков воды по стеклу мир снаружи совершенно размывается, теряется и сливается во что-то единое и совершенно неделимое. — Так я и думала, — хмыкает женщина с низким грудным голосом, прислоняясь лбом к стеклу. Небольшая сумочка висит в безвольно опущенной вниз руке, в то время как другая неосознанно выписывает узоры на стекле тонким пальчиком. Этот голос так не подходит хрупкой фигуре, что Джерард вздрагивает. Однозначно, у женщины раньше было совсем другое тело. Что-то произошло… И, присматриваясь к ней внимательнее, напрягая глаза до рези, мужчина едва слышно охает и отшатывается обратно — на кухню. Кофе стынет в турке, распространяя вокруг дурманящие бодрящие ароматы. — Вы пришли за татуировкой? — говорит он негромко, вынося из закутка две дымящиеся кружки. Слова произносятся негромко, но посетительница всё равно вздрагивает, резко оборачиваясь. Знала бы она, что всего пять секунд назад отстранённый и безучастный огненноволосый мужчина стоял перед порогом кухни очень долго, чтобы собраться с силами и выйти к ней. — Простите, если напугал вас. Это мой салон. — Ох, это вы меня простите, — улыбается женщина. У неё острый, излишне длинный нос и столь же отточенные косточки под кожей на щеках. Глаза женщины кажутся почти чёрными и очень большими, а кожа — слишком бледная, только подчеркивающая тщательно замаскированные круги под глазами. Джерарду этот оттенок кажется почти голубоватым. Но женщина привлекательная, пускай и странной, болезненной красотой. Мастер не знает, сколько ей лет. Любая цифра в диапазоне от двадцати пяти до сорока. Он никогда не дружил с числами. — Я зашла без разрешения и хоть какой-то мысли о татуировках, — улыбается она, прикрывая губами зубы. — Дождь? — почти утверждает Джерард, ставя обе кружки на кушетку для татуировок. — О нет, разве это дождь?! — восклицает женщина с восторгом, снова поворачиваясь к размытой картине за окном. — Это разверзлись хляби небесные, чтобы устроить новый Потоп! — Соседняя дверь ведёт в неплохое кафе, там вам было бы комфортнее переждать непогоду, если вы не думали о татуировках, — как можно спокойнее говорит мужчина, чтобы не выдать своего волнения. Женщина снова оборачивается, чтобы цепко и изучающе окинуть взглядом владельца салона. — Вы выгоняете меня? — нахмурившись, спрашивает она. — Что? Конечно, нет, — Джерард удивляется такому ходу её мыслей. — Меня привлекла ваша вывеска, — смягчается женщина, едва улыбаясь краешками губ. — Она смотрится воплощением безумия на этой спокойной консервативной улице. Именно то, что мне сейчас нужно. Джерард только хмыкает в ответ, пригубливая из своей кружки. — Может, всё же подумаете о татуировке? Раз всё равно зашли сюда и застряли на некоторое время? — спрашивает он, стараясь сделать это ненавязчиво. — Я работаю быстро и могу набить вам что-нибудь симпатичное и небольшое не дольше, чем за час. Женщина улыбается чуть шире, не размыкая губ. Её тонкий палец мерно барабанит по стеклу. — Вы так зазываете меня сделать татуировку, у вас что, совсем плохо с клиентами? — интересуется она. — Наоборот. Просто мне показалось это забавным, и жаль отпускать вас без рисунка. Он бы вам очень пригодился. Будете кофе? — Джерард взглядом указывает на вторую чашку, ждущую рядом с ним на кушетке. — Мы даже не знакомы, а пить кофе с незнакомцами не входит в мои правила жизни, — парирует женщина, чуть прищуривая глаза. — Джерард. Джерард Уэй, владелец салона и тату-мастер, — запросто представляется мужчина. Он сам поражается, как просто текут из него слова сейчас. Он должен заставить её сделать татуировку. Для неё это единственный шанс. — Мириам. Просто Мириам, — улыбается женщина и, наконец оторвавшись от стекла, подходит ближе, чтобы взять небольшую кружку с кофе. Она подносит её к носу и с наслаждением затягивает в себя крепкий аромат. Глаза закрываются против воли, не в силах устоять против великолепия запаха. — Приятно познакомиться, Мириам, — отвечает Джерард. — У вас редкое и красивое имя. Вы еврейка? Женщина распахивает глаза и на несколько секунд разражается глухим смехом. — Вы первый, кто задаёт мне подобный вопрос, — отвечает она чуть погодя. — И нет, я не еврейка. Я родилась в Сербии и жила там долгое время, прежде чем очутиться здесь, в США. Но вы правы, моя прабабка была еврейкой и именно она выбрала мне имя. Вы знаете, что оно означает? — с интересом спрашивает женщина, решаясь отпить из кружки. — Отвергнутая? — предполагает Джерард, вспоминая некоторые прочитанные им давным-давно книги. — Не совсем, — мягко улыбается женщина и делает шаг к кожаному креслу. — Вы не против, если я присяду? Слабость… — Конечно, без проблем, — быстро отвечает мастер. — Родители говорили, что в детстве я почти не улыбалась. Ни одной улыбки, можете себе представить? Они считали, что всему виной имя, потому что в другом толковании оно означает «горькая, печальная». Но сейчас всё не так, как вы можете заметить. — У вас красивая улыбка, — бессознательно подтверждает Джерард, прежде чем понять, что это, должно быть, похоже на флирт. Мириам улыбается и пьёт кофе. Больше они не произносят ни слова под шум ливня и порывы сильного ветра за окном. Через несколько неимоверно тягучих минут кофе заканчивается, и кружки отправляются на кухню. Вернувшись в комнату салона, Джерард застаёт задумчивую посерьёзневшую женщину, вглядывающуюся в ручейки, стекающие по стеклу двери. — Я бы очень хотел набить вам татуировку, Мириам, — снова говорит Джерард, возвращаясь на своё прежнее место у кушетки. Он хочет оставить между ними достаточно личного пространства, чтобы не выглядеть навязчивым. — На память о сегодняшнем ливне. — Вы не сдаётесь, — улыбка приподнимает уголки губ женщины, и Джерард замечает сеть мелких морщинок в этих местах. Ей точно не двадцать пять. — У меня с собой даже нет достаточно денег, а судя по тому, насколько хороши ваши работы, — женщина кивает головой на стены, где в рамках развешены примеры сделанных ранее татуировок, — вы стоите недёшево. — Я мог бы сделать вам татуировку бесплатно. В смысле, под честное слово, что вы расплатитесь позже, — поправляется Джерард, замечая, как глаза женщины подозрительно сужаются. — Вы знаете, что вы очень странный мастер, Джерард? — спрашивает Мириам, немного сведя длинные тёмные брови к переносице. — Я слышал подобное, — соглашается мужчина, тут же вспоминая Фрэнка. — Меня это не напрягает. — И всё же мой ответ — нет, — твёрдо говорит женщина, возвращаясь взглядом к окну. — Это было бы интересно, но не в данной ситуации. Просто не вижу смысла менять хоть что-то в себе сейчас. — Никогда не поздно что-то изменить в себе, если это позволит жить дальше и снова дышать полной грудью, — Джерард говорит прежде, чем может осознать сказанное. Он досадливо морщится внутри от своей настойчивой несдержанности, когда в него упирается подозрительный взгляд женщины. — О чём вы? — тихо спрашивает она, и мастер чувствует, что женщина близка к тому, чтобы встать и уйти. Он провалился. Из него всегда был никудышный оратор. Значит, остается последний козырь, и надо идти ва-банк. Джерард вымученно вздыхает и, ища ответы под носками своих лёгких домашних туфель, нервно проводит руками по волосам. — Вы больны, Мириам, — говорит он после долгого молчания. — Больны смертельно и, похоже, потеряли всякую надежду. Не спрашивайте меня, как. Я просто вижу это, и всё. Женщина выдыхает, словно решается избавиться от всего воздуха в своей груди. Она бледнеет, а её глаза становятся ещё больше. — Как… Да как вы смеете? — тихо говорит она, находясь в недоумении. — Рак? — снова спрашивает Джерард, поднимая глаза от пола. — Не нужно бояться меня и не нужно уходить. Вы ничего не теряете, если поговорите со мной ещё немного. Я просто один из тех редких людей, что видят болезни. На самом деле, в этом нет ничего слишком уж удивительного. Такое случается, — говорит он запросто, словно рассуждает о нахлынувшей на Окленд грозе или внезапном снеге, выпавшем недавно уже тогда, когда деревья выпустили новую свежую листву. Женщина молчит, какое-то время пристально глядя на этого странного красноволосого мастера. Он не отпугивает и не страшит её, просто разговор этот настолько неприятен, что больше всего женщина хочет исчезнуть отсюда и очутиться где-нибудь подальше, чтобы эти каре-болотного цвета глаза больше не вгрызались в неё так бесстыдно. Чуть подумав, она всё же соглашается с тем, что ничего не теряет, и, вздохнув, размыкает губы. — Периферический рак лёгкого, — подтверждает она. — Последняя стадия. Моё время идёт на недели, если не на дни. Поэтому я не понимаю, зачем вы прицепились ко мне со своей татуировкой. Мне уже не нужно всё это. Когда тело становится пеплом, ему все равно, сколько на нём было татуировок и были ли они вообще. — Знаете, наверняка это прозвучит глупо, но… Если вам нечего терять, почему бы не принять моё предложение насчёт татуировки? Это будет моим вкладом в вашу будущую жизнь, — спрашивает Джерард. Он сам не понимает, почему всё это так важно. Что-то подталкивает его изнутри, принуждая бороться за этого совершенно не знакомого ему человека. Раньше он никогда не испытывал подобного. — Вы говорите это, словно ваши татуировки — чудодейственное средство для борьбы с раком, — хмыкает Мириам, доставая из сумочки пачку крепких — Джерард узнаёт по этикетке — сигарет. — Вы не против, если я закурю? — Разве это не делает вам только хуже? — интересуется мужчина, ища по карманам зажигалку. Он и сам давно хочет курить. — Мне уже всё равно, — Мириам благодарно улыбается, когда напротив её сигареты возникает огонёк. — Спасибо. Она начинает глухо и надрывно кашлять уже после третьей затяжки, судорожно ища что-то в сумочке. Достав платочек, закрывает им рот, но Джерард успевает заметить красные разводы на её ладони: — Простите, — извиняется она, туша сигарету в пустой пепельнице. — Кажется, я всё же переоценила свои силы. Покурите для меня? Хоть что-то… Джерард кивает, принимая предложенную новую сигарету, и с удовольствием затягивается, откинув волосы с лица одним плавным движением головы. Он медленно курит, выдыхая густой дым в сторону женщины, а та лишь дышит им, стараясь делать вздохи как можно менее глубокими. Она благодарна просто за то, что ей в кои-то веки не читают нотации. — Вы очень красивый, когда курите, — говорит она вдруг и смущённо улыбается, получая удивлённый взгляд Джерарда из-под изогнутых бровей. — Это вам месть за ту фразу про улыбку, — находится она прежде, чем между ними повиснет неловкость. Мастер улыбается одной половиной губ, и Мириам, отчего-то проникнувшись, начинает говорить. Тихо и вымученно, но при этом достаточно чётко, чтобы быть услышанной: — Мы испробовали всё. Вы представить себе не можете, каково это, но я уже прошла все свои круги ада. Я лечилась всеми возможными методами, они даже вырезали у меня часть лёгкого, но это не помогло. Ничего не помогает, а моё тело слишком устало. Я больше не могу так. Нет, даже по-другому. Я больше не хочу так. Сил нет… — Мы могли бы просто попробовать… — начинает Джерард, почти докурив, но его прерывает гневный взгляд женщины. — Вы меня слышите?! Я говорю, что мне всё равно, даже если мы представим на минутку, что всё, что вы несёте, — не бред сивой кобылы, и вы и правда добрый волшебник, исцеляющий проклятых! Мне всё равно, понимаете? Я больше не хочу. Я не могу больше — ни верить, ни пробовать, ни пытаться. Разочарование убьёт меня, а я никогда не была склонна принимать за чистую монету бред случайного встречного! Мириам замолкает, выдыхается, будто становится ещё тоньше и прозрачнее. А Джерард смотрит на неё, как вдруг видит ту, прежнюю: с округлыми бёдрами и длинными каштановыми волосами, со щеками, на которых плясали ямочки, когда она задорно смеялась. — Но ведь настоящая причина не в этом, так? — он докуривает и тушит сигарету в пепельнице рядом с почившей там же недокуренной сигаретой Мириам. — Таких людей, как вы, сложно сломить страданием и болью. Тем более, если вы и правда сербка с еврейскими корнями. Женщина усмехается, и лицо её вдруг разглаживается, успокаивается и становится недвижным. Одной рукой она берёт край волос и тянет их вниз, отчего причёска кренится, скашивается, пока шевелюра с совершенно пугающим видом не соскальзывает ей на колени. Перед Джерардом оказывается совершенно истаявшая женщина, голова которой обтянута нежнейшей тонкой кожей прямо по кости. На ней нет ни единого волоска, а мраморно-голубоватый оттенок заставляет мастера залюбоваться. Медно-рыжий парик цветным пятном распластан на белом платье, не вызывая больше никакого восторга. — Вы слишком много видите, Джерард, — произносит Мириам. — Наверное, вам очень тяжело жить с этим… — и, потому что Джерард не отвечает ничего, она продолжает: — Мне сорок три, и я уже пять лет борюсь со стремительно убивающим меня раком. У меня была семья, прекрасный муж и двое сыновей. Они погибли прошлым летом, так вышло. У меня больше нет причин бороться, я просто хочу поскорее встретиться с ними, и вы… Если вы и в самом деле видите меня, как утверждаете… вы должны понять то, о чём я говорю. Джерард молчит, пытаясь осмыслить сказанное. Впервые кто-то, настолько полный света, при нём отказывается от жизни потому, что уже слишком заждался объятий смерти. Это странно, даже страшно. Но почему-то это кажется мужчине красивым. Он уверен, что бесполезно переубеждать кого-либо снова полюбить жизнь. Порой сама жизнь ценится и сверкает всей палитрой красок безумного художника только тогда, когда её остаётся совсем немного. Он молчит столько, что не замечает, как ливень заканчивается, и в полосы жалюзи снова начинает светить наглое летнее солнце. — Я понимаю вас, — говорит он тихо, наконец, отталкиваясь от кушетки и подходя к столу, чтобы взять ручку и листок. — Вы оставите мне номер своего телефона, Мириам? Не подумайте ничего странного, но я бы хотел ещё встретиться с вами и поговорить. Это… интересно, — заканчивает Джерард, вызывая своей искренностью усталую улыбку у женщины. Она, чуть замешкавшись, всё же диктует последовательность цифр и, снова надевая на голову растрепавшийся парик, неторопливо поднимается с кресла. Джерард придерживает женщину за плечи, потому что ему кажется: ещё немного, и она упадёт. Они прощаются спокойно и так, словно знакомы уже несколько лет. Весь оставшийся день и вечер мастер работает с клиентами, но его мысли всё крутятся вокруг истории Мириам. Почему-то от неё веет не тоской, а лёгкой сладкой грустью. Женщина не выглядела несчастной или уставшей, когда пришла. Она не была таковой, когда уходила. Словно внутри её измождённого болью, химией и процедурами тела упрямо сверкает стальной стержень, не дающий ей сломаться. Это вдохновляет и заставляет Джерарда думать. Думать много и исступлённо, пока руки делают свою работу, почти не требуя присутствия мозга. Фрэнк приходит в половине десятого и напоминает собой призрак отца Гамлета — такой же невидимый и эфемерный. Но сегодня кое-что меняется. Всегда спокойный и прохладный, Джерард встречает его буквально у входа и, ловко переворачивая табличку на двери и одним движением опуская жалюзи, жарко обхватывает парня руками, крепко, до боли и хрустящих рёбер вжимая его в своё тело. Жадно вдыхает запах волос, быстро, глубоко втягивая выдохшийся за день аромат парфюма у шеи. Он словно одержимый. Он отстраняется, заглядывая в удивлённые глаза цвета молочного шоколада, чтобы тут же впиться в едва розовеющие губы, чтобы терзать их и пить с них тихий стон, идущий из самой глубины тела Фрэнка. Он ведёт себя совершенно ненормально для себя обычного, приводя Айеро в замешательство. Джерард отстраняется только тогда, когда язык Фрэнка в третий раз побеждает за первенство и несыто скользит внутри его рта, заставляя гореть и плавиться, лишая всех скопившихся за день мыслей, а руки дерзко забираются под футболку и оглаживают поясницу, опускаясь всё ниже и вызывая дрожь и мурашки вдоль позвоночника. — Уау… — выдаёт Фрэнк, чуть кривя обкусанные мастером губы, когда его мягко отталкивают. Он тяжело дышит, его джинсы чересчур тесны сейчас, а в глазах ещё слишком туманно. — Ты в порядке, Джи? Джерард смотрит до боли пристально в карие глаза напротив и молчит, а потом, выдохнув, отвечает: — Теперь — да. ______________________________ La terza (ит.) — третья ميريام (арабск.) — Мириам. Считается, что имя пришло в арабский из древнееврейского языка.