Шизофрения, или Салон Джерарда Уэя

Фрэнк сидит рядом с Андромедой за барной стойкой в кухне Уэев и старательно выводит пегасов. Он совершенно не умеет рисовать, но пегасы для малышки Энди – это святое. Эта девочка буквально помешана на пегасах*, но никто не скажет ни слова по этому поводу. В жизни любой маленькой девочки должно быть место горячему увлечению. – Чёрт, Энди… Мне жаль, но мой пегас снова вышел кривоватым, – вздыхает он, разглядывая голубое в жёлтую крапинку чудовище с крыльями. – Ты не должен ругаться при мне, дядюшка Фрэнки, ты помнишь? – назидательно спрашивает девочка, выводя последние линии очень красивого розового пегаса с золотистой гривой. – Да, чёрт… ох, прости. Просто не рассказывай папе и маме, какой у меня непослушный язык, хорошо? – едва заметно улыбается Фрэнк, наблюдая макушку с двумя красиво заплетёнными косичками. Он поглядывает на глубокое кресло у зажженного камина, в котором Майкл изучает рабочие отчёты. Обычно он не занимается подобными делами дома, да ещё и в канун праздника, но сейчас – особенный момент. Его лаборатория ответственна за заключительную часть испытаний нового лекарства от болезни Паркинсона. И если всё получится, это будет небывалый прорыв в медицине. По дому разлетаются умопомрачительные запахи: сидящей в духовке индейки и пряностей, имбирного чая, рисового пудинга и ещё чего-то такого, что витает в любом доме в канун Дня Благодарения. – Нарисуем ещё по пегасику, Фрэнки? – вырывает его из раздумий девочка. Её глаза потрясающего цвета, словно смешали в себе ореховый отца и зеленовато-голубой – матери. А ещё на её носике, словно взятом «ненадолго, поносить» у её родного дяди, красуется милая родинка. Фрэнк улыбается и едва вздыхает, потому что на самом деле он всем своим существом ждёт, когда под дверью раздастся басовитый рокот вишнёвого харлея. – Конечно, милая. Столько пегасов, сколько будет угодно твоей душе. Он берёт тёмно-синий карандаш и чуть задумывается, пока Андромеда выбирает салатовый и начинает рисовать мордочку – на самом деле, ей всё равно, откуда рисовать пегаса. Он получается отлично, даже если она начинает с хвоста или с левого заднего копыта, чего не скажешь о пегасах Фрэнка. – Дядя Джи должен приехать к ужину? – вдруг спрашивает она, водя карандашом по свободному месту на бумаге. – Эм… он обещал, – Фрэнк удивляется и порой думает, что эта малышка умеет читать мысли. Хотя, скорее всего, у него как обычно всё на лице написано. – Он сказал, что вернётся в канун Дня Благодарения. – Он успеет, – уверенно заявляет Андромеда, и из под её карандаша уже выходит приятная, чуть удивлённая мордочка, чем-то напоминающая Фрэнка. – Из Лос-Анджелеса не так далеко ехать, а дядя хорошо водит. – Я тоже надеюсь на это, милая, – парень улыбается и целует девочку в макушку с апельсиновым запахом. – Как дела в школе? – Всё хорошо, – Андромеда как-то тушуется, а затем поднимает свои чудно намешанные глаза, спрашивая: – Что нужно сделать, когда тебе кто-то нравится? Фрэнк несколько мгновений сидит, ошарашенный. Не часто пятилетние девочки спрашивают подобное. – Хм-м… – тянет он в конце концов. – Возможно, просто сказать об этом человеку? – Но что, если он постоянно ведёт себя, как… дурак? – девочка старательно подбирает слово, чтобы оно не звучало слишком ругательно. – Почему ты так решила? – Ну… – в задумчивости Андромеда начинает умилительно посасывать кончик своего салатового карандаша. – Он часто дёргает меня за косички или хвостики, когда проходит мимо. А ещё несколько раз подкладывал мне лягушек со школьного пруда в парту. Представляешь? – она искренне возмущается, и Фрэнк уже готов поддержать её гневной тирадой в сторону невоспитанного мальчишки, как девочка продолжает: – Бедные лягушки! Им же так грустно сидеть в парте всё то время, пока я их не нашла! Я устала носить их обратно в пруд… – Да, м-м… – только и может произнести Фрэнк. – Думаю, ты и правда нравишься этому мальчику, – решает предположить он. – Обычно, мальчики ведут себя так… странно, когда им кто-то нравится. – Ты и дядя Джи вели себя так же странно, когда понравились друг другу? Ох, этот ребёнок сведёт его с ума сегодня… Фрэнк задумывается на некоторое время. События шестилетней давности проносятся у него в голове подобно маленькому разрушительному смерчу, срывая крыши и поднимая их выше и выше, засасывая в себя. Наверное, они вели себя ещё хуже… – Думаю, можно сказать и так, – немного улыбается он. – А когда ты сказал дяде Джи, что он тебе нравится? – Энди не унимается, ожесточённо грызя кончик карандаша и выглядя очень заинтересованной. С этой девочкой на самом деле довольно непросто говорить. Потому что за телом пятилетнего ребёнка скрываются очень умные глаза и мозг, намного опережающий своих сверстников в развитии. Андромеда совсем не обычная девочка. Хотя она давно поняла, когда стоит показывать свою особенность, а когда стоит сливаться с толпой. Едва ей исполнилось пять, она решила, что ей пора пойти в школу. Не потому, что её могли там научить чему-то новому для неё. Она подошла и сказала Майклу: «Папочка, мне становится скучно одной. Я хочу общаться с разными детьми и ходить в школу, это будет интересно». А потом показала буклет с заведением, который сама выбрала. Порой этот ребёнок пугал, но только до тех пор, пока ты не разглядывал за этим существом спрятанное робкое и очень ранимое, нежное создание. – Знаешь, милая… Пока ты маленький, намного проще сказать кому-то, что он тебе нравится, – на долгом выдохе говорит Фрэнк, заканчивая очередного кривого пегаса и распрямляя затёкшую спину. – Почему? Какая разница, большой ты или маленький? – девочка чуть наклоняет голову, искоса поглядывая на крёстного. – Ты права, в общем-то, – сдаётся Фрэнк, снова улыбаясь. – Разницы никакой. Просто взрослые очень часто размышляют над тем, что о них подумают и как они будут выглядеть со стороны. И правильно ли другой взрослый истолкует их слова… И долго сомневаются, на самом ли деле они чувствуют то, что чувствуют. И не кажется ли им это под влиянием других, хм-м… более примитивных желаний. – Получается, взрослые слишком много думают о глупостях, не имеющих смысла? – догадливо сообщает Андромеда, возвращаясь к дорисовыванию своего пегаса. – Получается, что так, – хмыкает Фрэнк. – Поэтому, пока ты маленькая и чувствуешь всё отчётливо, не бойся говорить об этом. Для начала будет достаточно, если ты скажешь этому мальчику, что тебе не нравится, когда он дёргает твои волосы. А потом просто предложи поесть вместе мороженое. – Звучит неплохо, – девочка задумывается на мгновение, смотря куда-то на светящуюся над кухонной стойкой плетёную люстру. – Пожалуй, стоит попробовать, – она улыбается Фрэнку и быстро, не целясь, целует его в щёку. Парень думает, что на самом деле очень счастлив сейчас. У него большая семья, в которой ему чертовски уютно. Семья, в которой получаешь удовольствие просто от того, что являешься её частью. И хотя, фактически, он чужой человек для Уэев, это совсем не так. Далеко не так. Раздаётся резкий рокот перед дверью, и он заставляет Фрэнка замереть, вслушиваясь в звуки спинным мозгом. – Дядя Джи приехал! – кричит Энди, спрыгивая с высокого стула и бегом направляясь к двери ещё до звонка. – Осторожнее, детка, не расшибись, – отвлекается от бумаг Майкл, потирая переносицу под очками. – Неужели он успел к ужину, – бормочет он. – Скоро Элис должна спуститься, и будем садиться за стол. Фрэнк долго думает, как же ему быть. Тело порывается радостно кричать и бежать за Андромедой, словно ребёнок. Мозг заставляет сидеть на месте, но это просто невозможно. Он решается на компромиссный вариант – встать со стула и облокотиться на стойку, лицом к двери. Он хочет видеть его, когда тот войдёт. Видеть всего, целиком: в запылённой мотоциклетной одежде, со шлемом в руке, с широкой счастливой улыбкой во все его мелкие зубы, с растрёпанными в разные стороны тёмными волосами… О, как он соскучился за эту неделю – не передать словами! Раздаётся звонок в дверь, и девочка открывает, тут же запрыгивая на шею наклонившегося пониже мужчины. – Милая, привет, ох, осторожнее, не задуши меня, Энди! Я весь грязный, за полчаса до Окленда был такой сильный дождь! – Джерард крепко обнимает племянницу, обхватившую его ногами за пояс, и счастливо улыбается – именно так, как и предполагал Фрэнк, наблюдающий за этой картиной, не мигая. – Мы скучали, дядя Джи! – откровенно заявляет девочка, обнимая мужчину так, как может только ребёнок. – И дядя Фрэнки очень скучал, – добавляет она, заставляя парня, стоящего у входа на кухню, мысленно приложить руку к лицу. – Я знаю, детка, знаю, – негромко говорит он, перехватывая напряжённый, но тут же смягчающийся взгляд Фрэнка. – Я тоже очень скучал, – говорит он особенным тоном, понятным только адресату. – Иди, сбегай к маме, скажи, что скоро можно садиться. Поможем ей накрыть на стол. Он опускает девочку на пол так бережно, словно она фарфоровая, и та, оставляя поцелуй на небритой щеке, отправляется вглубь дома. – Майки, – кивает Джерард брату, тем временем прямым курсом двигаясь к ожидающему его внимания парню. – Привет заблудшим путникам, – Майкл улыбается одной половиной рта, как это умеют только в их семье, кивая мужчине. – Мы ждали тебя ещё днём. – Была большая пробка перед городом. Из-за ливня, наверное, – говорит он, и, наконец, поворачивает голову к Фрэнку, уже не сводя с него глаз. Медленно, почти невнятно, крылья носа и уголки его губ начинают трепетать, чтобы приподняться в лёгкой предвкушающей улыбке. Майкл только фыркает, снова зарываясь в бумаги с отчётами и исследованиями действия препарата. Эти двое настолько предсказуемы, что он может по пунктам рассказать, что будет дальше. Маленький взрыв в его, между прочим, кухне. Почему-то чаще всего это происходит там. Джерард подходит к Фрэнку, но не слишком близко, ровно настолько, чтобы парень смог крепко впиться пальцами в края его расстёгнутой кожаной куртки. Эти несколько дюймов, что сейчас между ними, искрят настолько сильно, что напоминают ёлочную гирлянду в канун Рождества. Фрэнк смотрит чуть снизу, и его затягивают эти орехово-зелёные глаза. Совсем не похожи на омуты. Именно болото. И затягивают не хуже трясины. Он так крепко держится за кожу куртки, что костяшки белеют. Глаза устают бегать между зрачками и ртом мужчины, и, резко притянув того к себе, он вцепляется в обветренные солоноватые губы. Джерард кладёт шлем на стойку, не глядя, и теперь обе его руки сжимают тёплого Фрэнка. Так же крепко и от всей души, как недавно Андромеда цеплялась за его шею. Он отвечает: неистово, голодно, почти сразу приоткрывая губы и впуская внутрь требовательный язык Фрэнка. На вкус он такой потрясающе-сладкий, что кружится голова, и они будто падают. Оба. – Колючий, – отрываясь через некоторое время, заявляет парень, прислоняясь ко лбу Джерарда и тяжело дыша. – И воняешь, словно неделю не мылся. – Я тоже соскучился, детка, – хмыкает Джерард, сжимая ягодицы парня. Затем он делает резкое движение, приподнимая Фрэнка и усаживая его на кухонный гарнитур сзади. Ноги парня тут же знакомо и удобно обхватывают его бёдра, сцепляя их ещё сильнее. Это именно то, что они оба так любят: быть настолько близко телами, насколько это возможно. – На следующую конференцию, или что там это у тебя было, я хочу поехать с тобой, – упрямо говорит Фрэнк, то и дело цепляя зубами нижнюю губу мужчины. – Это было довольно нудно для всех, кто не связан с татуировками, – улыбается Джерард, чуть отстраняясь. – И как твоё шефство над приютом? Как дети, которые ждут тебя каждый день? Как твоё кафе, в котором ты пропадаешь по вечерам? – Ох, заткнись, – шепчет Фрэнк. – Я и сам знаю, что никак мне не вырваться ближайшие полгода. Он сильнее вжимается пахом в пах Джерарда, чувствуя приятное тепло напротив, и приникает к мужчине животом и грудью, крепко обнимая. – Просто каждый раз, когда ты уезжаешь, я нервничаю. – Глупый, – тихо говорит мужчина, скользя руками по спине, забираясь под рубашку, от чего Фрэнк вздрагивает и сладко выдыхает. В первый раз это случается пять лет назад, сразу после рождения Андромеды. Фрэнк с головой уходит в учёбу, и в один прекрасный момент оказывается перед дверями закрытого тату-салона с рукописной бумажкой: «Закрыто на неопределённый срок». Это настолько жестоко со стороны Джерарда, что, пожалуй, становится причиной их первой серьёзной ссоры. В тот раз Майкл успевает разъяснить едва не сошедшему с ума Фрэнку, что Джерард «всего лишь» срочно улетел в Джерси чтобы разобраться с наследством почившей двоюродной тётушки. Мужчине приходится присутствовать на похоронах почти чужого им человека, разбираться с документами женщины, не понятно с чего оставившей им дом, и после продавать его – потому что на черта им сдался дом в Джерси? В тот раз Джерард не возвращается около месяца. И после Фрэнк несколько недель не разговаривает с мужчиной и не появляется в салоне. Уехать без предупреждения – очень в духе Джерарда. Всё самое идиотское и необъяснимое совершенно в его духе, но понимание этого никак не облегчает участи Фрэнка. Правда, тот невероятный способ, которым Джерард заглаживает свою вину, тоже нельзя не учитывать. Но с тех пор Фрэнк всё же не может спокойно относиться к ставшим довольно частыми отъездам мужчины. – Я всегда возвращаюсь, – говорит Джерард, снова ловя взгляд Фрэнка и сладко целуя его губы. Они невероятно мягкие и вкусные, словно суфле. Кожа парня под пальцами призывно лоснится, точно шёлк, и мужчина с мысленным стоном надеется, что переживёт семейный ужин, прежде чем затащит Фрэнка в постель. Прошла всего неделя, а он голоден настолько, словно они не виделись месяц. Тогда, вернувшись из Джерси, Джерард покупает дом для семьи своего брата в тихом и уютном местечке на окраине Окленда. А на оставшиеся деньги через несколько лет выкупает небольшое помещение прямо напротив своего тату-салона. «Не хочешь открыть тут вечернее кафе?» – спрашивает он Фрэнка в день, когда тот оканчивает университет и становится вольной птахой. Глаза парня расширяются и становятся круглыми, словно блюдца, а потрясающая улыбка, от которой замирает сердце, растекается по широким скулам. Фрэнк никогда не мечтает ни о чём подобном. Но маленькое кафе на шесть столиков, где подают только кофе и алкогольные коктейли, становится чертовски популярным. Особенно быстро разлетается весть об оригинальных рецептах кофе и хозяине-бариста, поговорив с которым «за жизнь», словно камень падает с плеч. Сам Джерард часто по вечерам засиживается в «Чёрных зёрнах» до самого закрытия, наблюдая за Фрэнком и что-то то ли записывая, то ли зарисовывая в потрепанной неказистой тетради. Затем они вместе закрывают заведение и переходят дорогу, чтобы покормить чёрную ленивую кошку и отправиться спать в их – неизменно общую – постель. И хотя в квартире над салоном на втором этаже порой чересчур громко играет классика, а парень, вздыхая, изредка выносит к мусорным бакам бутылки с крепким дешёвым алкоголем, можно сказать, что всё происходит именно так, как должно. Андромеда спускается со второго этажа на кухню, чтобы начать накрывать на стол по просьбе матери. Элис беременна вторым ребёнком, и скоро у девочки родится братик. Она ждёт этого с радостным нетерпением. Едва Энди застаёт своих дядюшек жарко целующимися, она вздыхает и идёт в гостиную, чтобы плюхнуться на диван рядом с креслом отца. – Пап, они опять, – вздыхает она. Пока Майкл оборачивается и разглядывает ноги Фрэнка вокруг бёдер своего брата, девочка успевает включить музыкальный центр и найти радиостанцию с благодарственными песнопениями. – Ябедничать нехорошо, – назидательно произносит Майкл, возвращаясь глазами к дочери. – Я не ябедничаю, – пожимает плечами Андромеда. – Но если мама узнает, что они снова забирались на гарнитур, она разозлится. – Значит, мы не будем говорить об этом маме, – улыбается Майкл, поправляя косовато сидящие очки. Элис потрясающая, но если узнает, что кто-то сидел задницей на её обожаемом гарнитуре, превратится в мегеру. – Надо дать им немного времени, тогда, возможно, они доживут спокойно до конца ужина. – И не сбегут на середине, как в прошлый раз? – обрадовано спрашивает Андромеда, пересаживаясь на колени к отцу, сдвигая документы в сторонку. – Я завидую дяде Фрэнки. Дядя Джи никого не обнимает так долго, как его. – Хочешь, я буду обнимать тебя так долго и много, что ты станешь молить о пощаде? – шутливо спрашивает Майкл, обхватывая руками дочку и изо всех сил тиская её. Он начинает щекотать свою малышку, а та – радостно хихикать, потому что до жути боится щекотки. – Нет, папа, перестань, – смеётся она, пытаясь вырваться. – Кажется, нас поймали на горячем, – улыбается Джерард на кухне, звонко отрываясь от блестящих и раскрасневшихся губ Фрэнка. Он проводит носом по его щеке, чувствуя её теплоту и мягкость, зарывается в волосы за ухом, втягивая запах мускатного шампуня. – Я люблю тебя, – вдруг раздаётся у его уха голос Фрэнка. Так тихо, что можно ошибиться, но Джерард слышит, как быстро и громко ударяется сердце парня в его рёбра, и чувствует, как сжимаются в кулаки руки, заблудившиеся под курткой. Он задерживает дыхание и замирает. Сложно объяснить, насколько эти слова дики и целительны для мужчины. Словно водопад ледяной воды, словно нырок из сауны в пушистый сугроб – от них по всему телу разбегаются мельчайшие иголочки, заставляя волоски на коже вставать дыбом. Его сердце стремится изо всех сил догнать сердце Фрэнка в этой безумной скачке. Чертовски странно слышать их после шести лет, проведённых вместе. Ещё более странно слышать эти слова впервые, когда тебе сорок один год. «Дышите, дышите», – просит он свои лёгкие, потому что просто обязан сказать что-то в ответ – пальцы Фрэнка так яростно и моляще впиваются в него, что невозможно уйти без ответа. – Я знаю, детка, – сипло шепчет он, сжимая парня в своих руках до хруста костей. – Потому что я люблю тебя ещё сильнее. **** Можно сказать, что это обычный праздничный ужин обычной счастливой семьи в День Благодарения. Если не брать в расчёт, что двое из сидящих за столом могли бы и не пожениться, если бы не маленькая девочка-вундеркинд, выжившая благодаря татуировке. Если не брать в расчёт, что другие двое из них – пара мужчин, любящих друг друга так давно и говорящих об этом лишь делами до самого нынешнего дня. Если не брать в расчёт, что самый старший мужчина за столом, сейчас довольно улыбающийся шутке женщины, в прошлом жертва насилия, страдает спонтанной шизофренией и алкоголизмом, и он же человек, имеющий проблемы с обычным приёмом пищи. Если не брать в расчёт, что татуированный на семьдесят процентов поверхности тела парень всего лишь бывший трудный подросток, сбежавший от диктата родителей и не побоявшийся влюбиться в мужчину. В этой жизни далеко не всё оказывается тем, чем кажется. Но это не имеет значения. Потому что все эти люди за столом сейчас – на самом деле счастливая и любящая семья. И совсем не важно, что было у них в прошлом. Важно, что это привело их в настоящее, где они искренне улыбаются и согревают друг друга теплом. Важно лишь настоящее. **** «Человек устроен таким образом, что всё становится подвластно ему, когда он начинает гореть».*

Fine

____________________________ Coda – в музыкальном произведении это заключительная небольшая часть, которая чаще всего идёт после основного материала и несёт в себе смысловую нагрузку эпилога в литературе. *Согласно древнегреческой легенде, Персей пролетал мимо прикованной к скале Андромеды на своём крылатом коне Пегасе. Девочка не посвящена в то, что носит непростую татуировку, но её зовут Андромеда и она очень любит рисовать пегасов. *Цитата принадлежит Жану де Лафонтену, и более точно звучит: "Человек устроен так, что когда что-то зажигает его Душу, всё становится возможным".