Противостояние

Генрих Шварцкопф любил производить впечатление. В тот день был званый обед у какого-то ветерана Первой войны, который устраивала его жена, фрау Геккель. Все проходило тихо и скучно, я потихоньку успел пообщаться почти со всеми и уже хотел уходить, но мое внимание привлек хлопок: Генрих, ворвался в зал через огромные, только что покрытые лаком двери, которые от его порыва чуть не сорвались с петель. Он улыбнулся хозяйке дома и почти тут же упал как подкошенный. Все кинулись к нему, решив, что это обморок, но все оказалось гораздо прозаичней: юный Шварцкопф был мертвецки пьян. Поняв это, многие тут же отошли, брезгливо морщась. Мне даже жалко стало Генриха, но был здесь и свой плюс: на этом контрасте между мной и взбалмошным немцем я сильно выигрываю. Большие чины с радостью готовы говорить лучше со мной, чем со Шварцкопфом, каждый раз интересуясь, что же с моим спутником не так. Я отвечаю самоотверженно, что к состоянию Генриха не имею никакого значения, но он прежде всего мой друг, и я не отступлюсь от него из-за подобной мелочи. Наконец Генриху помогают подняться, он ожесточенно отмахивается и в глазах его в это время самая настоящая ненависть. Он ведет себя вызывающе отвратительно, думает, меня здесь нет, что я на него не смотрю. Так вот ты какой, настоящий Генрих Шварцкопф. А он тем временем уже сильно пьян, подходит к какому-то офицеру и, не скрываясь, вешается ему на шею, лезет в самое лицо и, кажется, намеревается поцеловать. Тот будто не против, но его смущает большое количество зрителей - приходится отвернуться, оттолкнуть а так не хочется! Понимаю, знакомо. Ожесточенно выбиваю из зажигалки искру - насилую ее тонкими нервными пальцами. Единственно доступное мне сейчас удовольствие. Соскальзывает. Не могу. Постепенно прихожу к выводу, что Генрих Шварцкопф - обыкновенный трус, который ненавидит нацизм всей душой, но боится признаться в этом даже лучшему другу, даже себе самому. Он лучше будет напиваться до беспамятства, чем пойдет ко мне и во всем признается. А признаться следовало бы, потому что слишком много времени я трачу на вбивание правильных мыслей в белокурую голову - непростительно. Нужно нанести последний удар, точный и беспощадный. Вечером, закутавшись в теплый халат, сижу с газетой, внимательно изучая первую полосу: пропаганда, ни слова правды, конечно, эта информация бесполезна для Центра, но зато она так хорошо показывает механизмы воздействия на людей, это мне интересно. Кто-то стучит в дверь: я уже знаю, кого за ней увижу, но, сохраняя интригу, открывать не спешу, подхожу медленно, отрывисто спрашиваю: - Кто? С другой стороны - выразительный вздох, потом низкий мягкий голос отвечает: "Это я, Йоганн, нам нужно поговорить." Нетерпеливыми руками открываю замок, распахиваю дверь, и в квартиру вместе с холодным воздухом врывается Генрих Шварцкопф, выразительно посмотрев на меня своими большими светлыми глазами. Взгляд немного мыльный - значит, снова пьян. Тем проще мне работать. Я предлагаю ему воду, но Генрих стоит надо мной, отказавшись присесть, с отчаянием в голосе рассказывает, как устал от всего, что больше не может жить с дядей, который навязывает ему свою волю, что тот его совсем не понимает и даже не пытается слушать. Его голос дрожит, видно было, как Генрих с собой борется, как произносит каждое слово с усилием. Он, конечно, боится меня, но молчать уже больше не может, слова душат его, застревают в горле, но Генрих упрям. И когда против моего молчания у него не хватает слов, он решается, произносит с непреклонной решительностью: "Меня все чаще посещают мысли о самоубийстве; я ненавижу нацизм". Рискованно, смело. Не ожидал я такого подарка. Но нужно играть роль до конца. Руки сами собой разжимаются, я роняю графин и вижу как в замедленной съемке как он разбивается на десятки осколков. "Ну же, наклонись, тебе же неловко, это же из-за тебя, ты виноват", - произношу я про себя как заклинание. И пока Генрих медленно наклоняется, собирая в ладонь осколки, я собираюсь нанести ответный удар - пока враг замешкался. - Что, не хочешь служить Империи? Он поднимает на меня полный смятения взгляд, на миг замирает и спрашивает "Что?" - Отлыниваешь, да? Фюрер к тебе благоволит, он надеется, что из тебя может получиться что-то достойное Рейха, но твоего двуличия он почему-то не замечает. Хочешь спасать евреев - спасай! Хочешь пойти против дяди - иди; не выполняй его поручений, не работай на него! Это тот малый вклад, который ты можешь внести в окончательный развал Германии. Я почти вижу, как рушится его вера в меня: ее разрушение неотвратимо, как лавина, оно все ширится, становится все безжалостней, и вот не остается ничего; белый мягкий снег сошел, остались только черные острые камни. Его взгляд становится острым, колючим, таким взглядом резать можно - едва лишь он скользнет по тебе. Генрих в негодовании, он зол, унижен и разбит - это оказалось так легко. Я торжествую и продолжаю свою изысканную пытку. - Настоящий сын своего отца - такой же коммунист, и я не удивлюсь, если вскоре тебя постигнет его участь. От этих слов даже мне не по себе. Генрих не выдерживает, я вижу, как он смертельно бледнеет - для него это последний рубеж, и размахнувшись, он пытается ударить меня по лицу: я, хоть и ожидаю этого, но позволяю острому кулаку рассечь скулу, царапнуть по губе. Оказывается, он умеет бить. Поворачиваюсь к Генриху снова и вопреки всему улыбаюсь, прекрасно догадываясь, как сейчас выгляжу: волосы упали на лоб, на разбитых окровавленных губах торжествующая улыбка, подбородок задран кверху. На лице Генриха недоумение и почти обида: он бессилен против меня как бессилен против этой чудовищной машины под названием Рейх, он уже осознает свое поражение, но еще трепыхается, пойманный в паутину, только сильнее запутывая себя в тонкие нити. На мгновение Шварцкопф замирает: осознание провала и собственной слабости, своего одиночества для него болезнены - он морщится, уже не глядя на меня, это теперь его личная трагедия. "Сволочь," - воет Генрих; у него вот-вот случится истерика, он в панике заламывает руки, теребит край шторы, мечется, но стоит на месте - не уходит. Да я бы и не отпустил, слишком уж хочется увидеть конец этой трагедии, потому что я и сам вот-вот не выдержу. Проверка себя на выносливость и самообладание. Генрих, шмыгая носом, расстегивает первую пуговичку на жестком воротнике, потом нервные пальцы доходят до второй, опускаются все ниже. Он не поднимает взгляд, но я вижу и так, что в нем нет ни капли стыда, только холодная решительность. А еще жертвенность: он готов был отдать мне, такому идеальному, себя, будто извиняясь за то, что он такой, принося себя жертву нацизму, переступая через мораль. Это уже даже для меня слишком. В попытке его остановить я хватаю Генриха за запястье, но тот ловко вырывается, отходит на шаг, глядя на меня исподлобья и продолжает свое чувственное уничтожение, сбрасывая нервным движением крепких плеч белоснежную рубашку, принимается за брюки - ремень длинный и гибкий, как змея; пряжка звякает, раскрываясь, но тут уж я не выдерживаю, хватаю немца за руки и выворачиваю их, уже не боясь причинить боль. - Заканчивай этот фарс! - кричу я. Для того, чтобы удерживать сопротивляющегося Генриха, приходится прижиматься к нему вплотную. "Йоганн, нет", - жалко и испуганно выдыхает он. "Это не фарс, Йоганн, я действительно... Тебя..." - слышу я обрывки фразы будто через вату. - Что? - теперь мой черед удивляться. Облизываю губы, чувствуя вкус крови и на какое-то мгновение успеваю удивиться, как внимательно и странно на меня смотрит Генрих. С мольбой. И я понимаю, что если оттолкну его сейчас, то тот окончательно уничтожит себя, придав себя в руки какого-нибудь офицера, а еще хуже, Фюрера. А потом, ощущая горьковатый привкус алкоголя на своих губах, думаю, что хочу уничтожить строгого холодного Йоганна Вайса, зарываюсь пальцами в светлые волосы, улыбаюсь, мешая себя целовать. Генрих наклонил голову, недовольно прикусывая меня за нижнюю губу. Он перестал рыдать и дрожал уже совсем не от бессилия и злобы. - И что теперь? - спрашиваю я. - Будешь любить закоренелого нациста? Пойдешь на такое, а? "Ты прежде всего мой друг, и я не отступлюсь от тебя из-за подобной мелочи", - повторяя мои слова, с легкой улыбкой произнес Генрих. В этот вечер я понял для себя одно: есть вещи, которые я совершенно не могу предугадать.