Вернитесь

      Когда они выходят из машины, шум и визги обрушиваются на головы. Эти крики впиваются в мозги и высекаются на подкорке сознания, прочно заседают там, выжигая свое клеймо и заставляя сходить с ума. Невыносимо хочется сбежать от этой боли, из этого, леденящего душу, ужаса, и парни, как могут, проталкиваются вперед к заветной двери. Менеджер морщится, прикрывая Бэкхена от особо яростной фанатки, которая лишает слуха своим «Бекхен-оппа!», и заставляет парня ненавидеть собственное имя. Парни кругом слышат одно и то же, и хочется просто закрыть уши и просить/умолять перестать говорить это. То, из-за чего глаза Лухана жжет, будто кислотой, Сюмин силится не обращать внимания и проталкивать мемберов вперед, помогая идти. Бэкхен чувствует лишь ненависть, которая спасает его от слезного удушья, а Чанель ходит с кепкой натянутой на глаза, чтобы никто не увидел пустоту в них, но главное, не смог видеть лиц, вызывающих у него отвращение. Лидеры уже зашли и остальные сползают по стенке уже в коридоре здания, будто вся опора, заставлявшая их ходить, вмиг исчезла. Последние идут Кенсу, Чанель и Бэкхен. В ушах так и звенит от этих криков с единым содержанием. «нам очень жаль» «мы любим вас» «будьте сильнее» «все будет хорошо» «пожалуйста, держитесь»       Но Бэкхена захлестывает волна гнева, когда он слышит «мы любили его»…       Он оборачивается в тот момент, глаза покраснели, дышать трудно, он проталкивается через толпу и хватает за шиворот девчушку, лет семнадцати. Ярость кипит, и он заставляет себя не врезать этой малявке по лицу, но это не мешает ему орать ей в лицо: - Вы любили его?! ЛЮБИЛИ, ГОВОРИШЬ?!       Девчонка трясется от страха, остальная толпа режет слух своими охами, призывами успокоиться, и неизменными криками. Менеджера не видно, но его за руки и плечи оттаскивают назад, ко входу, и парень отрешенно понимает, что это Лухан и Чанель. Перед глазами только эта толпа разномастных лиц с одним выражением лица, и прежде, чем за ним хлопает дверь, он успевает крикнуть: - Ваша «любовь» убила его!       В холле тишина, некоторые просто сидят, закрыв глаза, некоторые смотрят на него. Они смотрят устало. Они смотрят и просят глазами успокоиться. Они просят. Просят не делать этого, но Бэк все равно уже плачет, сидя на полу и пытаясь рукавами клетчатой рубашки спрятать лицо, бормоча через ткань «простите, простите, простите меня». Чондэ поджимает губы и просто уходит, за ним утягивается Чонин, дрожащими руками вставляя капельки наушников в уши. Чанель подсаживается рядом и просто сидит. Чунмен и Крис стоят, смотря друг на друга, и не зная кто из них кому может помочь. Бэкхену или им самим. Тао стоит у стены с красными глазами, застыв как изваяние. Сюмин и Лухан пытаются успокоить Бэкхена, но первый боится не только за него, напротив него Лухан автоматически гладит Бена по голове, когда как его взгляд внушает ужас старшему. Он чувствует себя теперь ответственным за всех. За всех них. Исина не видно. А Кенсу просто отворачивается, пытаясь думать о том, что же у них на завтра. И есть оно вообще у них? Есть ли они у завтра?       В общежитие многие избегают друг друга. Они не хотят видеться, потому что в глазах друг друга находят все то же, чего сполна в них самих. Боль.       Лишь Чонин и Тао иногда вечерами сидят вместе на диване, не обращая ни на кого внимания, и перебирают старые ненужные вещи. Не очень старые, но уже ненужные.       Чанель отпрашивается домой. Часто. Очень часто. Бэкхен идет с ним, но уже у его дома уходит куда-то, не прощаясь.       Исин танцует. Танцует. Танцует. Танцует. Танцует. Танцует. Танцует. Танцует. Танцует. Танцует. Не тренируется. Танцует. И без сил валится в конце дня. Крису хочется так же танцевать, чтобы так же уставать, чтобы так же засыпать.       Кенсу ходит по дому. Он сидит только когда всем даст по чашке какао с молоком и уже сам допивает свой. Но как только жидкость заканчивается, парень бродит по дому и ищет, что может зацепить его глаз, зацепить руки, чтоб зацепить все его внимание. Его мысли. И цепляется за мемберов. Когда все идут спать, Кенсу включают воду в ванной и рыдает.       Чунмен постоянно в отлучке из-за дел в агентстве. Он уходит утром, и приходит вечером. Иногда не приходит вообще. Он выглядит бледным, изнуренным, никаким, но он выглядит живее остальных. Тех, которым сказали ждать и «отдыхать».       Лухан приходит под утро, уходя вечером. Он бродит по городу, натянув капюшон. Не из-за фанаток, которые могут его узнать, ему на них плевать. Он просто хочет не видеть ничего, чтобы ничего не было. Чтобы его не было. Лухан плачет тихо, глотая слезы, и каждый раз скидывает телефон, до того как тот дозвонится до дома. Лухан плачет тихо.       Чондэ плачет навзрыд. Он просто хочет выйти из этого удушливого дома, где все так отчаянно пытаются не страдать, делая все наоборот. Он хочет надеть кроссовки, и ищет свои, но потом плюет и одевает первые попавшиеся под руку. Завязывая шнурки, он видит имя на язычке и застывает. Мгновенно стаскивает их и откидывает в сторону, забиваясь в угол. Смотрит несколько секунд, потом подползает и отряхивает, кладя ровно. Чондэ рыдает, а Сюмин в соседней комнате думает, что совсем не выдерживает. Совсем. Месяц не решает ничего. Два месяца не решают ничего. Три месяца.       Фанаты везде. Их «поддержка» везде. Они топят интернет лозунгами «ЕХО, вернитесь!», они топят парней, скандируя одно и то же. Это слово врывается в сознание через крепко сжатые зубы, зажмуренные глаза, закрытые уши, оно травит кровь, и Лухан тихо скулит, уткнувшись в стену. «вернитесь» «вернитесь» «вернитесь» «вернитесь» - Верните Сехуна…       Китайцы не уезжают навестить родителей. Мемберы не хотят видеть друг друга. Но никто из них не покидает общежития больше, чем на день. Они пытаются.       Когда ведущая, печальными глазами и сочувствующим голосом спрашивает Лухана, что он чувствует, ведь они были так близки с Ним, китаец смотрит на нее и думает, смогла бы она понять, если бы ей в горло вылили кипящее масло, или это все равно не так больно. Он просто смотрит на нее, и женщина растерянно продолжает спрашивать других мемберов о чем-то. Он жалеет, что позволил этому интервью случиться и не выдерживает, когда слышит «думаете ли вы о новом участнике?»       Он просто вскакивает, опрокидывая стул, и уносится в гримерку, где начинает все бить, пинать и кричать. Когда заходят остальные, он просто говорит «я не буду извиняться». Чунмен выглядит усталым. Он выглядит умоляющим. Он подходит и обнимает, все еще тяжело дышащего Ханя, и заверяет «ты не должен». Парни подходят и обнимают их. Крепко.       В машине тихо, когда они возвращаются. Когда они выходят из машины тихо абсолютно. Менеджер стоит, придерживая дверь фургона, и объясняет уже вылезшим ребятам, что фанаты так решили поддержать их, оставив в покое.       Чондэ зло усмехается. А Кенсу думает, что поздно. Он их ненавидит. Они все ненавидят. Абсолютно. Это абсолютно как и тишина от их отсутствия.       Они задерживаются слишком долго у машины, не понимая, что их держит, пока Исин, с легкой улыбкой и мокрыми красными глазами не подходит к менеджеру. - Хен, все. Все вышли. Там больше никого.       Мужчина странно смотрит на китайца, и жует губы, кидая взгляды в разные стороны. Кивает и дверь захлопывается.       Пресс-конференция по возвращению группы проходит через три месяца. Они ослепляют вспышками и оглушают вопросами. Длинный стол на одиннадцать мест пуст. В зале галдят, а за экранами затаились миллионы. Когда выходит парень и берет микрофон в руки, все замолкают. Чунмен смотрит несчастно, будто… - Мы едины. - Мы...едины. . . . - Мы умерли.