Сжечь!

- Сжечь! Сжечь всё дотла, до седой золы, что снежными хлопьями укроет землю! Сжечь ворогов, сжечь всех до единого. Чтобы до костей, до мерзкого марева и тошнотворной вони от скорченных трупов, обугленных и чёрных, что твои головешки! - жрец сделал паузу и посмотрел на собравшихся на площади воинов. Глаза его горели тем самым огнём, какому суждено будет полыхать через некое время в селении предателей. Взглянул на каждого, мысленно произнося его имя и продолжил, глубоко вдохнув, набрав в лёгкие воздуха, чтобы каждым словом клеймить неверных, распаляя тех, кому суждено будет учинить расправу: - Сжечь неверных, сжечь предателей, чьи имена будут преданы забвению во веки веков, чей прах не удостоится погребения, чьи души не покинут среднего мира! Сжечь их! Предать справедливому возмездию! От мала до велика! Всех: женщин, детей, стариков, мужчин... Не оставить ни одного! А землю всю засолить, чтобы не росло на ней ничего никогда, а зола не удобрила чернозема! Чтобы никогда не колосилась там пшеница и рожь, чтобы ни одна пичуга не запела в тех местах своей песни, чтобы ни одно дикое животное не ступило... Идите же и несите нашу месть! Жрец племени закрыл глаза и опустил голову. Он лишь слышал, как не суетливо, медленным, но всё ускоряющимся шагом, переходящим на бег, покидают площадь воины. И лишь когда он понял, что остался один, то попросту рухнул на колени и закричал истошно, вонзая длинные худые пальцы в сухую притоптанную землю. Мужчина, суровый, видавший многое, плакал. Один. На пустынной площади, которую когда-то образовывали сложенные без единого гвоздя деревянные дома, каменные палаты и кожаные шатры, какие разбивали для малышни, чтобы игрались в непогоду. Мужчина плакал на пепелище. Вместо домов - ещё кое-где дымящиеся остовы, вместо палат - обугленные камни. И тихий вой уцелевших, там, за чертой, где хоронили давеча всех, чьи души забрало жаркое пламя, что разожгли вероломные предатели, ударившие в спину. Мужчины ушли на войну, оставив селения, а эти подлые твари ударили в спину, грабя, убивая, насилуя, сжигая всё за собой. Он сам не смог помочь ничем, он душу за это продал, отдавшись пламени, но не смог... Всё же будь он хоть элементалем, не смог бы остановить пламень, не смог бы спасти всех, кому суждено было задохнуться в дыму, расцарапывая собственное горло и непрерывно рыдая, силясь вдохнуть, кашляя... Не смог бы спасти даже свою семью: жену и двух дочерей - от насильников и убийц. Их тела осквернили, а позже перерезали глотки, как животным... Его самого пламя не трогало. Теперь одного его взгляда хватило бы, чтобы прогнать их всех, тогда же... Он бросался на них, сражался, держа в одной руке длинный стилет, а в другой горящую головню. И толку-то? Десяток врагов пали от его рук из нескольких сотен. Но всё же и сам он пал тогда, в этом кошмаре, жарком, отдающем гарью, паленой плотью и пролитой кровью, смертью и страхом. И, умирая от вражеского клинка, он поклялся, умоляя Пламя о последнем даре. Он его и получил. И как только клятва будет исполнена, как только все жертвы будут отомщены... Наутро пришли воины, уставшие, израненные, но пришли победителями. На пожарище. И он встречал их, ведя за собой ещё троих старух и ребёнка. Тех, кто смог спрятаться, укрыться от беспощадных мразей, тех, кто выжил на этом пепелище. И перед этими воинами, храбрыми, но испуганными, он произнёс свою речь, призывая к отмщенью. Никому не пожелаешь вернуться вот так: на пепелище. Узнать, что в одночасье остался без крова, без семьи, без всего того, за что воевал, не щадя собственного живота... Жрец стоял на коленях посреди площади долго. Солнце село и успело взойти, когда он, так и не шелохнувшись, уже прекративший рыдать, вдруг вспыхнул ярко-ярко, сгорая дотла в один миг. Только руки успел к небу вознести да крикнуть коротко. Отомщены!